необычайной древности открывшийся им Китай демонстрировал все признаки неуклонного упадка. Чтобы сделать подобные вводы, англичане не нуждались в предзнаменованиях, гаданиях или гексаграммах; как люди эпохи модерна, они умели видеть признаки этого, находящиеся прямо перед глазами.

На обратном пути британцы проплыли из Тяньцзиня в Ханчжоу, откуда по суше добрались до Кантона. Это позволило им увидеть страну своими глазами. Богатый юг встречал их великолепными пейзажами, которые восхищали иллюстратора, сопровождавшего экспедицию: «Зрелище было несравненно живописным — рисовые поля, плантации сахарного тростника, апельсиновые деревья, чайные кусты, заросли лавра и бамбука». Представившаяся возможность также позволила им понаблюдать за народом Китая. Макартни писал: «Китайское простонародье есть сильная и выносливая раса, терпеливая и трудолюбивая, имеющая большую склонность к коммерции и наживе. Они жизнерадостны и разговорчивы даже в самой суровой работе и нисколько не похожи на тех чинных и сонных людей, какими их обычно изображают»‹‹3››. И действительно, следуя в Кантон через Фуцзянь, англичане видели признаки социальных неурядиц. Из местных донесений того времени следует, что прибрежные уезды и внутренние районы тогда наводняли разбойники, бандиты, грабители. В Кантоне англичане от своих переводчиков и торговых партнеров узнали о начинающемся оскудении китайской деревни, которое сполна проявится только после смерти Цяньлуна.

Было очевидно, что при всей своей славе империя находилась не в лучшей форме. Увеличивающееся народонаселение, ускоряющаяся инфляция и снижающиеся налоговые поступления в сочетании с огромными затратами на содержание правящего класса и имперской структуры, усугубляемыми безудержной коррупцией, ставили многих местных губернаторов, чиновников, магистратов в сложное положение. Это были преданные управленцы, на которых держалась империя, но им приходилось «сидеть на голодном пайке». На юге, где люди до конца так и не смирились с властью маньчжуров, англичане очень скоро смогли заметить скрывающиеся за величественным имперским фасадом опасные трещины, классовые противоречия и огромное неравенство. «Низшее сословие всем сердцем ненавидит мандаринов и начальников, — писал Макартни, — чьей неограниченной власти наказывать, угнетать и оскорблять они боятся, чью несправедливость они чувствуют и чью алчность им приходится удовлетворять».

Отдыхая в Макао перед отплытием домой и размышляя над всем, что ему довелось пережить, Макартни сопроводил свой отчет свежей моряцкой метафорой, которая была совершенно естественна для британского империалиста конца XVIII в., объехавшего полмира:

Китайская империя — старый и разболтавшийся, но все еще первоклассный военный корабль, который, по счастью, вот уже 150 лет удерживается на плаву командой искушенных офицеров, продолжая при этом внушать страх соседям своей массой и грозным видом. Но как только штурвал оказывается в руках не того человека, с порядком и безопасностью на борту можно прощаться. Возможно, судно не сразу пойдет ко дну, какое-то время продолжит дрейфовать, подобно обломку кораблекрушения, и лишь затем разобьется о берег. Но чего никогда не удастся сделать, так это перестроить это величественное судно на его старом остове‹‹4››.

Как видится нам из дня сегодняшнего, это было суровое, но проницательное суждение. Однако, чем бы все ни закончилось, Макартни интересовало главным образом одно: какую роль в китайском будущем сможет сыграть Британия? Он чувствовал, что китайцы со временем научатся доверять англичанам, поскольку те никогда не проявляли агрессивности по отношению к Срединной империи. Рассуждая геополитически, англичане признавали: несмотря на то что главными в этой гигантской многонациональной стране остаются маньчжуры, огромные территории, приобретенные ими недавно, — Монголия, Синьцзян и протекторат Тибет — отнюдь не обязательно сохранят им верность в долгосрочной перспективе. А если, размышлял Макартни, маньчжурской империи не удастся сохранить единство под мощным давлением извне, особенно со стороны России, которая действует на ее северных рубежах, то обязательно встанет вопрос о том, каким окажется будущий Китай и какие выгоды из этого сумеют извлечь англичане. Завершая свой анализ, посол обращал свой мысленный взор в будущее, в новый век:

Распад китайской державы, которого ни в коем случае нельзя исключать, приведет не только к полнейшему нарушению торговли — причем не только в Азии, — но и к весьма ощутимым сдвигам в иных частях света. Трудолюбие и изобретательность китайцев в результате будут скованы и ослаблены, хотя и не исчезнут полностью. Их гавани больше не будут закрытыми; туда кинутся авантюристы всех торговых наций. Они начнут искать рынки сбыта во всех углах и закоулках Китая и на какое-то время спровоцируют соперничество и беспорядок большого масштаба. Тем не менее, поскольку Великобритания, благодаря своим богатствам, а также гению своего народа, стала первенствующей политической, морской и торговой державой земного шара, разумно предположить, что именно она получит наибольшую выгоду от того поворота событий, который был только что обрисован, и возвысится над прочими конкурентами.

У Макартни имелись и другие важные геополитические соображения, касающиеся англичан. Потеря американских колоний и вполне реальная перспектива предстоящей войны с Францией заставляли сконцентрироваться на поиске новых рынков. Британская экономика уже была накрепко привязана к своим международным торговым треугольникам: западному, вбирающему в себя Атлантику от побережья до побережья, и восточному, простирающемуся через новые территории к Индии. В результате английская текстильная промышленность превратилась в настолько важную составляющую национальной экономики, что любая угроза ей была чревата общегосударственной катастрофой, которую следовало предотвращать любыми средствами. Заглядывая вперед, посол приходил к следующему выводу:

Цель состоит в том, чтобы постепенно ввести торговые отношения с Китаем в то русло, которое наиболее нас устраивает. Наши поселения в Индии серьезно пострадают от любых перебоев в китайской торговле, имеющей для них первостепенное значение, причем независимо от того, рассматривается ли Китай в качестве автономного рынка для сбыта их хлопка и опиума или же во взаимосвязи с их коммерческими инициативами на Филиппинах и в Малайе. Для Великобритании такой поворот сулит непосредственный и тяжелый урон. Наши славные шерстяные мануфактуры, издавна производящие основной товар английской экономики, а также предприятия, обслуживающие прочие статьи расширяющихся экспорта и импорта, мгновенно испытают шок… и их восстановление в таком случае произойдет очень не скоро.

Британская экономика уже была привязана к Китаю, и когда дело дошло до установления дипломатических отношений, целью англичан была не агрессия, а кооперация, которая, как полагали в Лондоне, стала бы чрезвычайно выгодной и для китайцев. По мнению Макартни, модернизация принесет местным жителям блага Запада, плоды современной культуры, «радости и достижения цивилизованной жизни». Цинское же правительство не позволяло китайцам развиваться, но «нация, которая не продвигается вперед, будет вынуждена пятиться назад и в конце концов вернется к варварству и нищете».

Однако, будучи живой инкарнацией китайской традиции, император не беспокоился о будущем. Не задумывался он и о переменах. Его