— Я попробую все ей объяснить, — пообещала Надишь. — Чтобы тебе не пришлось удерживать ребенка против воли родителей. Все-таки это неправильно.

— Неправильно. Но приходится. В случае чего она всегда может подойти ко мне в кабинет при ординаторской и мне на меня нажаловаться. Серьезно. Они так делают. Для них все ровеннцы на одно лицо.

Надишь улыбнулась.

— Ты был очень мил с этим мальчиком.

— Несчастный звереныш не виноват, что родился в этой кошмарной стране у матери-идиотки, — поморщился Ясень.

Спустя два часа состояние Адджу улучшилось, температура снизилась, тахикардия уменьшилась, и его перевезли в операционную. Там его уложили на стол, разместив под поясницей маленькую подушечку — при таком положении свободно лежащие петли кишок легко смещались в нижележащие отделы живота, не мешая операции. Затем лицо ребенка накрыли маской, погрузив его в сон.

Им предстояла срединная лапаротомия — то есть вскрытие брюшной полости по средней линии для обеспечения широкого доступа внутрь. Надишь обработала операционное поле антисептиком и отграничила его пеленками. Удерживая скальпель в правой руке, Ясень провел по животу ребенка длинный вертикальный надрез, огибающий пупок слева, после чего продолжил движениями скальпеля углубляться в рану, рассекая подкожно-жировую клетчатку и поверхностную фасцию. Надишь помогла перевязать кровоточащие сосуды и развела края раны крючками. Даже сейчас, в операционной, она продолжала прислушиваться к собственным ощущениям. Она была бы вне себя от счастья ощутить менструальные спазмы, но в животе было тихо и спокойно. А ведь раньше все было четко, час в час.

После того, как Надишь обложила края раны салфетками с целью защиты тканей брюшной стенки от содержимого брюшной полости, Ясень пинцетами захватил в складку брюшину и подтянул ее в рану. При рассечении брюшины следовало соблюдать особую осторожность во избежание повреждения прилегающих изнутри сальника и тонкой кишки. Надишь перехватила пинцеты. Ясень надсек брюшину тупоконечными ножницами и далее, изнутри приподнимая ткани пальцами левой руки, разрезал брюшину на всем протяжении. Брюшина выглядела уплотненной, с массивными напластованиями фибрина. В брюшной полости скопилось большое количество гнойного экссудата, который требовалось удалить.

«А ведь я могу обратиться в перинатальный центр, — подумала Надишь отчужденно, отслеживая взглядом аккуратные перемещения наконечника электроотсоса. — И там… они избавят меня от этой проблемы. Если мне очень повезет и я не наткнусь на знакомых, то все удастся сохранить в секрете. И тогда Ясень ничего не узнает… разве что я сама ему проболтаюсь». Надишь не осуждала женщин, прибегнувших к аборту — в конце концов, в жизни бывают разные обстоятельства. Но решится ли она сама так безжалостно оборвать развивающуюся в ней маленькую жизнь? Ведь это и ее ребенок. Как она может причинить ему вред?

Ясень удалил фибрин, рассек образовавшиеся спайки, затем выполнил блокаду корня брыжейки раствором новокаина и приступил к удалению червеобразного отростка. Привычная манипуляция не вызывала у Надишь напряжения — она неоднократно ассистировала Ясеню при аппендэктомии еще на этапе стажировки. Ее руки знали, что делать, а вот разум пребывал в отчаянном поиске решения.

Будь она уверена, что беременность от Ясеня, она бы преодолела свой страх и рассказала ему, несмотря на то, что не представляла, какой будет его реакция. Едва ли он был бы в восторге. Одно дело завести очаровательного ребеночка с ровеннской красавицей из хорошей семьи. И совсем другое — обзавестись смуглым, разительно отличающимся от папочки младенцем, рожденным безродной кшаанской девицей. Все же у Надишь были основания надеяться, что Ясень проявил бы немного сострадания к ней и ребенку. Возможно, он даже выделил бы какую-то сумму на его содержание. Однако в возможное отцовство Ясеня она не верила — не с ним она была в тот злосчастный вечер, когда пропустила таблетку…

Ясень отсек отросток. Надишь обработала культю йодом, после чего Ясень кисетным швом погрузил ее в стенку слепой кишки. Затем они приступили к промыванию брюшной полости водным раствором хлоргексидина. В зависимости от степени загрязнения, для этой процедуры требовалось не менее трех-четырех литров жидкости.

Вероятно, будь Надишь поизворотливее, она попыталась бы ввести Ясеня в заблуждение — как минимум до тех пор, пока не родится ребенок, очевидно не имеющий и капли ровеннской крови. Однако одна мысль об этом вызывала у Надишь столь интенсивные стыд и чувство вины, что уже сейчас было ясно — она и неделю не протянет с этой ложью…

В нескольких сантиметрах от операционной раны Ясень установил дренажную трубку и зафиксировал ее швами. Сквозь эту трубку гной может выводиться наружу, а раствор антибиотиков вводиться внутрь. Через несколько дней, если все будет в порядке, трубку удалят.

Надишь думала о Джамале. Для гнева и злости, что скопились в ее сердце, дренажа не существовало. Даже если бы зачатие произошло в более цивилизованной манере, Надишь не видела в Джамале хорошего отца. Мальчику он привил бы свои ложные установки. А если бы родилась девочка… Он определенно попытался бы воспитать ее в лучших кшаанских традициях, даже если бы покорность пришлось вбивать в нее подзатыльниками. Лучшее, что Надишь могла сделать для своего ребенка — это избавить его от такого отца.

Они приступили к сшиванию раны. Швы должны быть достаточно частые, чтобы края раны плотно сомкнулись. Но и не слишком мелкие — иначе нити прорежут кожу и швы разойдутся. Внутренние швы — рассасывающийся кетгут; наружный шов — шелковая нить.

К тому времени, как операция завершилась, Надишь точно знала три вещи: если все пойдет по худшему сценарию и беременность подтвердится, она не сделает аборт, ничего не скажет Джамалу и расскажет всю правду Ясеню. Она воспитает своего ребенка одна. Работа у нее будет — едва ли Ясень оставит ее мозолить ему глаза в хирургическом отделении, но и на улицу не вышвырнет. Какое-то пособие по беременности и уходу за ребенком ей будут платить, далее она отыщет няню и начнет выходить на смены, так что с голоду они не умрут. Что касается общественного презрения… что ж, Надишь уже смирилась с мыслью, что его в любом случае не избежать.

— Нади, ты ничего не хочешь мне сообщить? — спросил Ясень вечером, приподняв взгляд от протокола.

— Я больше не вижусь с Джамалом, — бесцветно произнесла Надишь, не глядя на Ясеня. — Теперь он мне глубоко отвратителен.

— Это прекрасно. Но я не об этом.

— Я не знаю, о чем ты, — Надишь бросила взгляд на часы. Через десять минут ей следует уйти. Пожалуй, она сделает это раньше. Она сдвинула бумаги в угол стола и встала.

— Завтра ты должна быть у меня, — напомнил Ясень.