это не удавалось — кажется, я спаян со своей профессией воедино; я ощущаю себя врачом даже когда принимаю душ. Некоторым людям мало выполнить необходимый минимум. У них есть устремления. Она не хотела или не могла это понять. В этом плане ты подходишь мне лучше. Нет, не лучше… ты идеально мне подходишь.

— Почему?

— Потому что твои глаза всегда открыты и все замечают. И если ты видишь что-то, что считаешь неправильным или несправедливым, ты готова приложить все силы, чтобы это исправить. Такие люди, как ты, меняют мир, Нади.

Надишь скептически нахмурилась.

— Я всего лишь бедная кшаанская медсестра. О чем ты, Ясень?

— У тебя сильный характер — как и у меня. Вместе мы могли бы добиться в два раза больше, чем поодиночке. Нет, во много раз больше. Чего-то грандиозного. И эта страна… просто идеальный плацдарм. Здесь столько всего еще не сделано, что не знаешь за что браться первым.

В голосе Ясеня звучало воодушевление, но в данный момент Надишь могла думать лишь о том, как по собственной глупости разрушила то, в чем нуждалась больше всего. А еще она думала о красной таблетке. Такой яркой и круглой, как капля крови, упавшая на белый кафель. Чем чревата одна пропущенная таблетка? Инструкция уведомляла о риске, но каков был этот риск в действительности? Что ж, на следующей неделе все прояснится. Может быть, она вздохнет с облегчением. Или же вся ее жизнь рухнет. Одно из двух.

Уловив ее подавленное состояние, Ясень поцеловал ее в макушку.

— Ты такая грустная с тех пор, как узнала правду о своем друге. Я все же считаю, что поступил правильно, разоблачив его. Ты должна была это знать. Но мне следовало мягче донести до тебя информацию. Вечно я что-то делаю на эмоциях, а потом жалею об этом…

— Да, — чуть слышно произнесла Надишь. — Я знаю, как это бывает.

* * *

У Леся теперь была новая медсестра. Маленькая, изящная, а главное, спокойная и тихая — просто прекрасно. И все же Надишь, восседая на кушетке для пациентов, сверлила ее недовольным взглядом. Ощущая на себе этот взгляд, девушка заметно нервничала.

— Педиатр не вернется в ближайшие пятнадцать минут, — уведомила она. — В это время он занят в стационаре.

Надишь это отлично знала — потому и пришла именно сейчас.

— Ой, я только что вспомнила: Алесиус просил тебя подойти к нему в стационар.

— Правда? — тоненькие бровки медсестры подозрительно нахмурились.

— Правда-правда. Ты иди, а я здесь подожду.

Как только медсестра скрылась за дверью, Надишь метнулась к столу Леся и, распахнув ящик, выхватила несколько тестов на беременность. Конечно, Лесь может начать расспрашивать, с чего это вдруг она вздумала гонять его медсестру. Ну ничего, Надишь что-нибудь придумает. Что угодно лучше, чем рассказать ему правду.

Заперевшись в туалетной кабинке, Надишь прилежно помочилась на тест-полоску и начала ждать результата. Четверг… всего-то один день задержки. Ей не стоит нервничать. И все же ее зубы начали ритмично постукивать, как всегда, когда она ударялась в панику. Дыхание ускользало. Надишь удавалось ухватить его в последний момент. Учащающиеся вдох-выдох, вдох-выдох…

Прищурившись от страха, она посмотрела на тест-полоску. Первая отметка, проверочная, уже появилась. Ее соседки пока не было видно. Надишь отсчитывала секунды. Одна минута… три… пять… ничего. Надишь выдохнула. Однако за кратким чувством облегчения последовало осознание: на этом сроке количество ложноотрицательных результатов так велико, что тесту вообще не стоит верить. Если сейчас она пыталась себя успокоить, то это определенно не сработало. Нужно выждать хотя бы пару дней… и постараться не свихнуться в процессе. Прежде чем выбросить тест-полоску в ведро, Надишь тщательно обернула ее туалетной бумагой — еще не хватало, чтобы эту штуку кто-то увидел. Вдохвыдохвдохвыдох. В ушах часто пульсировала кровь.

К тому времени, как она вернулась в хирургический кабинет, ей удалось принять нормальный вид. И все же Ясень что-то заметил.

— Что с тобой? — спросил он. — Живот болит?

Надишь не поняла его вопроса.

— Нет. А должен?

— Тебе лучше знать.

Надишь была слишком взвинчена, чтобы обдумывать этот вопрос. Она села за стол и притворилась, что просматривает бумаги. Пристальный взгляд несносного докторишки продолжал жечь ее кожу.

— Иногда я жалею, что не могу читать твои мысли, — тихо произнес Ясень.

— Ты уже влез в меня ровно на ту глубину, на какую только смог протиснуться. Если ты еще и мысли мои будешь читать, я окончательно рехнусь, Ясень, — огрызнулась Надишь.

* * *

К пятнице ситуация не прояснилась, и Надишь ощущала себя откровенно больной. Впрочем, работа пыталась отвлечь ее от переживаний всеми доступными способами…

Повернув голову, Надишь бросила взгляд на Ясеня. Его лицо было непроницаемо, как лист картона. Губы плотно сомкнуты, ни один мускул не шевельнется, в глазах чуть брезгливое и одновременно изучающее выражение, как будто он заприметил на стене уродливое, но любопытное насекомое. Несомненно, Ясень был в бешенстве.

Мать их маленького пациента едва ли осознавала, что уже практически спровоцировала доктора на самые решительные меры — ведь если кто-то не орет, так значит, он спокоен, ведь был бы неспокоен, сразу начал бы орать. Вздохнув, Надишь продолжила увещевать, и призывать к разумности, и приводить аргументы, но едва слышала себя сквозь барабанную дробь кшаанских слов, доносящуюся от оппонентки. Ситуация была абсурдная: с одной стороны, мамаша решительно отказывалась подпустить к сыну врача; с другой стороны, она требовала, чтобы какая-то помощь была оказана, так как мальчик корчился от боли в животе и тихо подвывал, уже слишком измученный, чтобы плакать. В какой-то момент, подскакивая на эмоциях, мамаша так тряхнула ребенка, что тот разразился тихим взвизгом, и это переполнило чашу терпения Ясеня. Он сел за стол, решительно хлопнул по тревожной кнопке, расположенной на нижней поверхности столешницы, скрестил руки на груди и начал ждать.

Тридцать секунд спустя прибежала парочка запыхавшихся санитаров.

— Уберите эту дуру отсюда, — приказал Ясень по-ровеннски. — И осторожнее с мальчишкой.

Последовала совершенно омерзительная потасовка: санитары пытались отобрать у мамаши ребенка, а та вцепилась в него мертвой хваткой. Мальчик, чьи болевые ощущения от всех этих рывков и тисканий многократно усилились, зашелся в отчаянных рыданиях.

— Да отпусти ты его! — рявкнула Надишь. — Ты же его убиваешь!

Вероятно, где-то в смутном сознании мамаши еще тлела последняя искорка разума, потому что этому аргументу она вняла. После секундного колебания она разжала руки, после чего была немедленно схвачена санитарами и выволочена вон.

Оказавшись без материнской защиты, мальчик немедленно притих. Часто дыша, он прилег набок на кушетке и притянул ноги к животу. Когда Надишь