Надишь? Тебя на работе ровеннский врач насилует, а ты и рада. И мстить ему не хочешь… и ненависти к нему не испытываешь, — насмешливо произнес Джамал. — Значит, тебе нравится, что он с тобой делает. Ну что ж, настала моя очередь тебя порадовать.

— Ты рехнулся! Отпусти меня…

— Я заставлю тебя забыть об этом мерзавце, — пообещал Джамал и впился в ее рот грубым, насильственным поцелуем.

Ясень был меньше, легче, и у него не было привычки наваливаться на нее всей массой, словно надгробная плита. Но, как показала практика, даже с Ясенем она была не способна справиться. С Джамалом же, который был в два раза ее тяжелее, шансы отбиться были практически на нуле. Все его мощное тело источало сексуальное напряжение — то же, что сквозило от Ясеня в год, что предшествовал его атаке. Когда мужчины вот так искрятся похотью, мозги у них отказывают — вне зависимости от расы и уровня образования, и Надишь осознала: уговоры не помогут, он ее не отпустит.

Она могла бы закричать, но не видела в этом смысла. Она сама впустила к себе мужчину. Все последующее — ее ответственность. Жертва насилия или блудница — в глазах кшаанского общества эти два понятия едва ли принципиально отличались. Никто не прибежит ее спасать. Зато всей округой будут обсуждать ее завтра. Она не собирается своими воплями давать им лишний повод для разговоров. Какое-то время Надишь боролась молча, но яростно, однако ни удары, ни попытки отпихнуть Джамала не приводили ни к какому результату. Надишь вдруг ослабла, ощутив тотальную безысходность, и Джамал воспользовался моментом, чтобы перевернуть ее на живот. Одной рукой он вдавил ее голову в подушку, другая возилась с ее одеждой.

— Если ты это сделаешь, — выдохнула Надишь, ощущая жжение в ухе — на него с силой надавливала ладонь Джамала, — я тебя не прощу. Никогда не прощу!

Джамал вторгся в нее, и это сопровождалось такой болью, как будто в нее воткнули палку. Надишь вскрикнула, неожиданно громко, и Джамал зажал ей рот, продолжая совершать рывки. Это даже не ощущалось как секс. Это было чистейшее, без примесей, насилие, мало отличающееся от того, если бы он сломал ей челюсть или перерезал глотку.

В паникующем, затемненном сознании Надишь мелькнуло давнее воспоминание: приглушенный свет в маленьком кабинетике при ординаторской, стекло на поверхности стола, ладонь Ясеня на ее губах. Это были странно совпадающие по многим пунктам, но совершенно разные ситуации. Тогда она чувствовала крайнее возбуждение. Сейчас она сомневалась, что после пережитого останется способной испытывать возбуждение в принципе. К тому же огромная, шершавая ладонь Джамала зажимала не только рот, но и нос, и через минуту Надишь начала задыхаться. В приступе отчаяния она как-то исхитрилась укусить ненавистную руку, отчего та дернулась и чуть сместилась, позволив ей дышать носом. Надишь жадно задышала… и тут, внезапно, весь этот ужас закончился. Ощутив мерзкую влагу, Надишь содрогнулась от омерзения, но затем Джамал отпустил ее, и это было облегчением. Часто дыша, она повернулась набок, поджала ноги к животу и натянула на них смятое платье.

Повернувшись к Надишь спиной, Джамал торопливо застегнул на себе штаны, поднял с пола рубаху, натянул ее на себя. Надишь закрыла глаза, чтобы не видеть его, но с ее оголенными нервами даже шорох одежды звучал как грохот. Она не могла дождаться, когда Джамал уйдет. Одна секунда его промедления уже была больше, чем она согласна выдержать. Поразительно, как десять минут уродливой возни на кровати способны все изменить — до этого она считала Джамала другом, а теперь так его ненавидела, что вспыхни он вдруг, как спичка, и обратись в горстку пепла, ее бы это полностью устроило. Она взяла бы метлу, вымела бы его прочь и почувствовала бы, что воздух приятно очистился.

Промямлив глупые, бесполезные извинения, Джамал наконец-то покинул барак. Услышав звук закрывшейся двери, Надишь раскрыла глаза. Она не сомневалась, что кто-нибудь из соседей дежурил у окна и отследил уход Джамала. Не то чтобы раньше она тесно общалась с соседями, но в последнее время замечала, что с ней едва здороваются. Она превращалась в изгоя. Джамал и обошелся с ней, как с изгоем.

Выждав минуту, она схватила чистое платье и белье и бросилась в душ. Вода была чуть теплая, но Надишь не замечала прохлады на коже, потому что внутри была холодна как лед. Ее переполняли презрение, гнев и ненависть. И все же лишь малая их часть относилась к Джамалу. Джамал был таков как есть — стрекоза, оса, змея. Если бы ей хватило мозгов, она бы сделала единственно правильный вывод: избегай его, тогда и укусов не будет. Но нет, она продолжала кормить себя заблуждениями, видела то, чего нет. Даже верила, что сумеет изменить его к лучшему… смешно, как смешно.

Надишь отмывалась очень тщательно. Осознание, что в нее попала сперма Джамала, вызывало у нее глубочайшее отвращение, и тот факт, что, будучи медсестрой, она каждый день имела дело с физиологическими жидкостями, не делал ситуацию более терпимой. К тому же она кровоточила. Не настолько сильно, чтобы ей потребовалась немедленная медицинская помощь, но все же это ее встревожило.

Ей вспомнилась та ночь в приюте... Надишь первой обняла Джамала и даже поцеловала в щеку, но все остальное случилось лишь потому, что он этого захотел, а она была слишком привязана к нему и опечалена его внезапным уходом, чтобы воспротивиться. По сути их первая связь мало чем отличалась от той мерзости, что произошла сегодня — и длилась так же недолго, что просто прекрасно, если учесть, сколько ущерба он успел нанести ей даже за те жалкие две минуты. Кровотечение долго не унималось и еще несколько дней Надишь провела с опасением, что что-то в ней необратимо повредилось — не говоря уже о целом ворохе неприятных чувств, которые она с усилием гнала от себя. В том возрасте у нее были весьма смутные представления о сексе. Она слышала, что первый раз может быть болезненным — и он действительно был, более чем. Ей не хватило знаний и жизненного опыта, чтобы понять, что случившееся не было нормальным. После такого было совсем просто принять решение, что никаких мужчин в ее жизни не будет — никогда. Секс представлялся ей омерзительным. Неудивительно, что она впала в такую панику в первый вечер с Ясенем…

Вернувшись в комнату, Надишь начала с озлоблением срывать постельное белье и швырять его на пол. Ясень предупреждал ее. Как теперь она посмотрит ему в глаза? Астра