— Да даже если так, разве это имеет значение?

— Имеет. Если он бросил тебя, то зачем теперь пытается нас рассорить? Или ты лгала мне, когда сказала, что ваши отношения закончены?

— Проясни мне ситуацию с тюрьмой, Джамал, — потребовала Надишь. — Иначе это последний раз, когда я вообще с тобой разговариваю.

Джамал медленно кивнул.

— Я все расскажу. Скрывать мне нечего. И я не считаю себя в чем-либо виноватым.

— Давай сначала, Джамал. И до конца.

— Сначала… — он усмехнулся. — Тогда начнем с Астры. Твоей хорошей, милой Астры.

— Причем тут Астра?

— Мне было десять лет. В тот день я не слушался…

Джамал всегда не слушался — это был факт, известный всем в приюте. Однако сейчас Надишь не стала на это указывать.

— Даже не помню, что конкретно я сделал. Кажется, суп был противный, и я отказался его есть. И тогда Астра… о, она ужасно взбесилась. Подошла ко мне… не заорала, нет, они же никогда не орут, они выше этого, — Джамал усмехнулся. — Но она начала меня отчитывать… этим ее дребезжащим голосом.

Надишь вдруг поняла, о каком эпизоде он говорит. Она тоже была там, в столовой, и могла наблюдать все собственными глазами. Насколько ей запомнилось, плохое поведение Джамала не ограничилось тем, что он отказался есть суп. Сначала он кидался жеваными хлебными шариками в других детей, и Астра делала ему замечания, одно за другим. Затем он начал швыряться в Астру, и вот тут она уже не выдержала.

— Мне это запомнилось иначе, Джамал. Ты доставал ее достаточно долго. Она отреагировала. Даже если она действительно была вне себя от гнева в тот раз, так ее можно понять: она устала от твоих выходок.

— Опять защищаешь своих любимых ровеннцев, Надишь?

— Они не мои любимые ровеннцы, Джамал — резко возразила Надишь. — Я всего лишь пытаюсь оставаться объективной. Я уже сказала: мне все равно — ровеннцы, кшаанцы. Я обрадуюсь любому, кто проявит хоть немного адекватности в этом дурдоме.

Джамал с усилием сжал челюсти, отчего его скулы обозначились четко, будто вырезанные в камне, а затем продолжил:

— Так вот, Астра… Ты была там, но ты не видела, как она посмотрела на меня глазами полными ненависти, словно я ее взрослый, полноценный враг. И ты не могла расслышать то, что она прошептала мне на ухо…

Лицо Джамала дернулось. «А он заведен», — обеспокоенно отметила Надишь. Возможно, привести его к себе было не лучшей идеей.

— Что же она тебе прошептала?

— «Будешь так себя вести, тебя однажды расстреляют — прямо как твоего отца-террориста». Вот что она сказала десятилетнему ребенку! Снова будешь ее оправдывать?! — Джамал экзальтированно стукнул кулаком по поверхности кровати. Это был несвойственный ему жест. Обычно он двигался плавно, как большой кот, и избегал резких движений.

— Нет, — Надишь мотнула головой, пораженная не только услышанным, но и странной разболтанностью, которую она заметила в поведении Джамала. — Это было определенно неправильно с ее стороны.

— Стоило мне услышать эту фразу, как она уже не отпускала меня, миллионы раз повторяясь в моей голове. Теперь я знал, что случилось с моим отцом… он боролся против ровеннцев… и они убили его. Вот тогда я и возненавидел их окончательно.

— Почему ты не рассказал мне?

— Некоторые вещи так сильно ранят, что о них проще молчать.

Надишь посмотрела ему в глаза и кивнула. Она никому не рассказала про то, что учинил над ней Ясень, хотя у нее был такой хороший, добрый, сочувствующий друг, как Лесь. Иногда по ночам, закрывая глаза, она снова оказывалась в аэропорту, среди убитых и раненых. И это она тоже ни с кем не обсуждала. Кажется, она просто не умела делиться своими глубинными переживаниями. Разве что иногда в постели с Ясенем ее пробивало на откровенность.

— К тому же… мне было стыдно, — продолжил Джамал. — Нелегко признаться, что ты сын террориста, преступника, отброса.

— Что было дальше?

— Уже тогда я решил, что оставлю приют. Я не видел своего будущего с ровеннцами. Однако уйти сразу я не решился: я не ощущал себя достаточно взрослым, не хотел расставаться с тобой, к тому же меня не оставляла навязчивая мысль, что сначала мне следует попытаться разузнать о моем прошлом. Однажды мне подвернулся шанс — директриса забыла запереть на ночь окно в ее кабинете. Когда все уснули, я улизнул из спальни и пробрался в кабинет. Там, в шкафу, хранились папки с информацией о каждом ребенке… Я нашел там свою и в ней разыскал название деревни, где я жил, пока меня не забрали. Я помнил имя матери — Жохара, и почувствовал себя окрыленным: теперь я знал, где она может находиться. Папку я аккуратно поставил на место — ведь если бы они поняли, что я в нее заглядывал, то могли бы догадаться, где меня искать. В последний раз я увиделся с тобой… и сбежал.

Надишь помнила. Ее разбудил тихий стук в окно спальни для девочек — то был Джамал, который пришел попрощаться. Если бы он только этим и ограничился…

— А папка с информацией обо мне тоже была? — спросила она. — Ты заглянул в нее?

— Заглянул…

— И что там было написано?

— «Подкидыш. Оставлена у дверей приюта».

— Ясно… — это означало, что едва ли вообще возможно установить, кто были ее родители. Впрочем, Надишь давно привыкла ощущать себя как сухой листик, одиноко летящий на ветру, и сейчас едва ли испытала разочарование. — Тебе удалось разыскать мать?

— И да… и нет. Я бродил по деревне, расспрашивая о ней. Люди отвечали неохотно, но одна старуха сжалилась надо мной. Она отвела меня в свой дом и рассказала все что ей известно. Ровеннцы обвинили моего отца в очень плохих вещах, забрали его в тюрьму и быстро приговорили к смертной казни. Не все в деревне осуждали его, а некоторые так даже поддерживали, а все же они молчали, не желая навлечь на себя гнев ровеннцев. Моя мать стала в деревне парией — все боялись помогать вдове террориста. Родственники отвернулись от нее. Она осталась в нищете. Мы жили очень плохо. Я до сих пор помню, как мне хотелось есть, но никакой еды в доме не было. Я не понимал, что происходит. Был отец — и вдруг пропал. Была еда — и ее не стало. Я был так растерян… но мать не давала мне ответов…

Надишь ощутила легкое щекотание — по щеке соскользнула слезинка, и только тогда осознала, что плачет. Она вытерла слезы ладонями, села рядом с Джамалом и прижалась к нему. Несмотря