— Опасаясь за мою жизнь, она известила власти, что готова сдать меня в приют… — продолжил Джамал. Подняв глаза, он смотрел в пространство перед собой пустым, темным взглядом. Его сознание было далеко, в прошлом. — Вскоре к нам приехали полицейские. В последний момент моя мать передумала. Она плакала и крепко прижимала меня к себе, но полицейские вырвали меня из ее рук и увезли. Я все это помню… так отчетливо, словно это было только вчера. Мой мир разбился, как зеркало… Вскоре, рассказала та старуха, моя мать умерла.

— Мне очень жаль, — прошептала Надишь и поцеловала Джамала в щеку. Он, кажется, даже не заметил, полностью погруженный в свое страдание.

— Старуха отвела меня на могилу моей матери. Нищий, безымянный клочок земли; последнее, что связывало меня с семьей… Больше мне нечего было делать в деревне. Я уехал в Радамунд, рассчитывая, что в городе смогу отыскать работу. Здесь, в Радамунде, я связался с компанией таких же мальчишек, как я… мы бродяжничали, где-то даже подворовывали — гордиться нечем. Но я никогда — слышишь, никогда! — не пытался причинить кому-то увечье или смерть…

— Я тебе верю, — импульсивно ухватив Джамала за руку своими двумя, Надишь погладила его по огрубевшей ладони.

— Когда за мной пришла полиция, это стало полной неожиданностью. Я был так растерян, что даже не пытался сопротивляться при аресте. Все следствие заняло не больше двух недель… Мои объяснения никто не хотел слушать. Они были твердо настроены засадить меня на максимальный срок. Так как улик против меня не было, им требовалось мое признание. Они добивались его всеми возможными способами, — Джамал поднял свою вторую — правую — руку и, растопырив пальцы, показал их Надишь. Ощущая холодок внутри, Надишь рассмотрела, что один из пальцев искривлен. — Сломали. Зажил сам, как получилось.

— Джамал…

— И если ты думаешь, что они этим ограничились, то нет… — встав на ноги, Джамал стянул с себя рубаху, открыв испещренную глубокими извивающимися шрамами спину.

— Какой кошмар! — Надишь зажала рот ладонью, чувствуя тошноту.

— Кромсали ножом. Обещали, что срежут с меня шкуру. Однако они ничего не добились. В суде доказательства сочли недостаточными, но я понимал, что просто так меня не отпустят. Услышав приговор, я испытал облегчение. Пять лет не казались таким уж ужасным сроком, учитывая, что изначально мне грозило куда большее. Я надеялся, что время пролетит быстро. Но худшее для меня только начиналось…

Кровать скрипнула, когда Джамал тяжело опустился на нее. Он все еще не надел рубашку и, проведя по его спине, Надишь ощутила жесткие полоски шрамов.

— Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу ровеннцев, Надишь? — сверкая глазами, спросил Джамал. — Почему ощетиниваюсь каждый раз, когда ты пытаешься оправдать их?

— Да, теперь я понимаю, — обняв обеими руками мускулистое предплечье Джамала, Надишь прижалась щекой к его плечу. — Расскажи мне о тюрьме. Даже если это мучительно, расскажи. Тебе станет легче.

— О, мне ночи на это не хватит… слов не хватит, чтобы раскрыть, какой ужас мне пришлось пережить. В первый же день я понял, что мое выживание в этих стенах вовсе не гарантировано… Сильные заключенные как могли измывались над теми, кто послабее. Ровеннцы никак не вмешивались — вероятно, никто не требовал от них обеспечить нашу сохранность. Более того: они всячески поощряли жестокость. Казалось, их забавляет наблюдать, как мы, посаженные в клетку, истребляем друг друга. Когда я пожаловался на избиения, меня просто бросили в карцер — чтобы не докучал. С тех пор я бывал в карцере регулярно… порой я отправлялся туда умышленно, пытаясь хоть на время скрыться от беспредела, творящегося в камере…

Джамал продолжил рассказывать. Одна история об унижении и насилии сменялась следующей, и Надишь уже стало физически плохо все это выслушивать, однако она терпела, позволяя Джамалу выговориться. В нем как будто сдвинулась лавина чувств и поползла, набирая скорость и погребая под собой его обычные скрытность и самоконтроль. Никогда раньше Надишь не видела Джамала в таком состоянии. Определенно, сегодня с ним было что-то очень не так…

— Я несчастен, — сгорбившись и спрятав лицо в ладонях, выдохнул Джамал. — Самый несчастный человек в мире. Никого-то у меня нет. И внутри все время жжет, жжет…

— У тебя есть я, — возразила Надишь. — Это уже кое-что.

Она заметила слезы, сочащиеся меж его пальцев, и это совершенно ее поразило. Она не представляла, что огромный, сильный Джамал в принципе способен плакать — тем более в присутствии женщины.

— Я люблю тебя, — вырвалось у нее.

Она никогда не сказала бы этих слов Ясеню, однако же, обращенные к Джамалу, они были так легки, будто и вовсе не имели наполнения. Когда она обняла Джамала, пытаясь его успокоить, он немедленно притиснул ее к себе и жарко поцеловал в губы. Поцелуй показался Надишь неприятным и неуместным, к тому же в слюне Джамала присутствовала странная лекарственная горечь, как будто он выпил травяную микстуру или разжевал таблетку. Все же она не решилась оттолкнуть его, надеясь, что он остановится. Однако он продолжил, и Надишь ощутила нарастающий дискомфорт.

— Тебе пора идти, Джамал… уже поздно…

— Не прогоняй меня, когда мне так плохо, Надишь.

— Я сочувствую тебе, Джамал. Но это уже лишнее, — она попыталась убрать со своей груди его руку, но Джамал воспротивился и сжал пальцы крепче.

— Почему же? — спросил он. Внезапно его тон изменился. Стал язвительным, резким. — К этой груди уже столько раз прикасались. Если ее еще разок пощупать, так ведь с нее не убудет.

— Даже если и так, — Надишь попыталась отстраниться, но Джамал удержал ее за талию. — Мне это просто не нравится.

— А с ним нравится? — усмехнулся в ответ Джамал.

Надишь посмотрела в его глаза и, обмирая от ужаса, обнаружила враждебный, лишенный адекватности взгляд. Поразительно, как быстро произошел этот переход: только что Джамал был уязвим и несчастен, и вот он уже злой и страшный. Его зрачки так расширились, что темные, с фиолетовым отливом радужки стали почти не видны, и Джамал глядел на нее этими черными дырками — пустота, отсутствие чувств.

— Нет, не нравится, — произнесла она твердо, надеясь, что это охладит его.

— Ах ты, моя маленькая врушка, — рассмеялся Джамал. — Лживая, скрытная и распутная. Что за характер, Надишь!

Он вдруг разжал руки, как будто решил отпустить ее. Надишь вскочила, но Джамал, издав смешок, тут же снова схватил ее и, повалив на кровать, навалился сверху.

— Ты обещал, — прохрипела Надишь, тщетно пытаясь столкнуть его с себя. — Обещал, что никогда меня не обидишь!

— Какая же тут обида,