— Тебе лучше не знать, — ответила Надишь.

Лесь заглянул в ее тусклые, измученные глаза и смягчился.

— Понимаю… она умеет достать. И… знаешь, Нади, я конечно против насилия и жестокости… но, когда вы дрались, я болел за тебя.

Двигаясь как сонная черепаха, Надишь с трудом доползла до конца дня. Каждая рабочая обязанность воспринималась как мучение.

В субботу она встала поздно, оделась и поехала к Ясеню. На улице было невыносимо жарко, машибаж поднял в воздух тонны песка, и Надишь задыхалась, вынужденная дышать сквозь три слоя ткани. К тому времени как она добралась до квартиры Ясеня, у нее отчетливо темнело в глазах. Она приняла душ, но легче не стало, ведь основной причиной ее недомогания была не жара и даже не машибаж, а скорее то безнадежное уныние, что пропитало ее целиком, выдавив всю энергию и отравив надежды на будущее.

Надишь вышла из ванной, вытащила из шкафа одну из маек Ясеня, набросила ее на себя и легла в кровать. Вскоре появился Ясень и пробрался к ней под одеяло. Его прикосновение заставило ее вздрогнуть. Чувство вины было разлито под кожей, словно горючая смесь, вспыхивающая под его ладонями. Надишь чувствовала, что она горит изнутри.

— Я не хочу заниматься сексом.

— Почему?

— Не знаю. Просто не хочу.

— Тогда я тебя обниму.

— Обними.

Надишь чувствовала себя такой плохой, что ей хотелось умереть, лишь бы перестать быть.

— У тебя стояк, — упрекнула она.

— Ну, конечно, — вздохнул Ясень. — Ты лежишь рядом, такая красивая, а я же живой человек. Но ведь я тебя не трогаю…

— Ладно, — блекло ответила Надишь и плотно закрыла глаза.

— Да что с тобой? Ты заболела? — Ясень поцеловал ее в лоб, пытаясь губами определить температуру. — Ты всю вторую половину недели была полудохлая.

— У меня ломят суставы, — соврала Надишь.

Ясень принес ей градусник, но намерил только 37.3 — типичная субфебрильная температура, сопутствующая стрессу.

— Полежи-ка ты в кровати сегодня. Я принесу тебе что-нибудь попить.

Вечером Ясень включил какой-то ровеннский фильм на видеокассете. Надишь не возражала — просто потому, что ей требовалось чем-то отвлечь себя, избежав при этом необходимости говорить или двигаться. Это был первый художественный фильм в ее жизни, да еще и цветной. До этого Надишь видела только обучающие ролики для медиков — черно-белые, с зернистым, подрагивающим изображением. Лежа в кровати с плечом Ясеня вместо подушки, Надишь смотрела в экран, но за сюжетом не следила. Она была слишком придавлена реальной драмой своей жизни, чтобы воспринимать чьи-то надуманные переживания. Единственное, что ее действительно заинтересовало, так это город, запечатленный в фильме. Торикин, родной город Ясеня. Неужели где-то действительно существуют такие города? Изящные, полные пространства и света, осыпанные мерцающим снегом. В это едва верилось, особенно после того, как за окном целый день вздымал пыль до небес машибаж.

— В Ровенне и сейчас снег?

— Конец апреля. Нет, конечно. Все стаяло. На деревьях уже листья начинают появляться. Однажды ты увидишь все это собственными глазами.

Надишь так не думала. Каждый день ее трусливого молчания оставлял на ней отметку в виде длинного пореза. Однажды она не выдержит пытки и признается Ясеню — это просто вопрос времени. Он будет чудовищно зол. Он никогда не простит ее. По факту их отношения уже закончены — просто Ясень пока не знает об этом.

Когда по экрану побежали титры, Надишь спросила:

— Какого роста была твоя девушка? Высокая?

— Выше среднего.

— Красивая? — кажется, Надишь твердо вознамерилась доконать себя окончательно.

— Очень.

— Блондинка?

Ясень улыбнулся.

— Да, моя маленькая ревнивица. У нее были хорошие манеры, диплом престижного университета, стильная одежда и прекрасная квартира в центре города. Соответствует твоим представлениям?

Надишь на секунду стиснула челюсти.

— Соответствует. Вы познакомились в Торикине?

— Да, — она дочь приятеля моего отца. Вскоре мы с ней съехались. Три года мы прожили в Торикине, затем я решил поработать в Кшаане, а она согласилась отправиться со мной. Она дизайнер по интерьеру. В Радамунде она продолжила работать, обставляя и декорируя квартиры для ровеннцев, в том числе и ту, где мы сейчас находимся.

Надишь пошевелилась, вдруг ощутив резкий дискомфорт. Когда-то здесь жила другая женщина, спала в этой постели и обнимала Ясеня вместо нее. И даже в этой квартире все так, как она захотела, соответствует ее вкусам. Надишь попыталась бы утешить себя тем, что сейчас эта женщина — не более чем призрак, воспоминание, но ее собственное положение было не менее зыбким.

— И вас были бы красивые светленькие дети, — вдруг выдала она надтреснутым голосом, и Ясень, фыркнув, притиснул ее к себе.

— Вообще-то это предполагалось… Мы не обсуждали наши планы в этом направлении, просто регулярно пренебрегали контрацепцией, предоставив случаю сделать выбор за нас. В итоге она заподозрила, что забеременела. Мы договорились, что, если беременность подтвердится, мы вернемся в Ровенну и поженимся.

— Что же вас остановило? — Надишь ощущала иррациональную ревность и чувство вины, и это было убийственное сочетание.

— Беременность оказалась внематочной. Ей сделали чистку. Она была крайне расстроена — рухнули ее надежды не только на ребенка, но и на скорый отлет из Кшаана. Два года, проведенные здесь, были для нее мучительными. К тому же строительство новых домов приостановилось, и у нее было все меньше работы. Она с ума сходила от одиночества, дожидаясь меня целыми днями в пустой квартире. В итоге она объявила, что больше не может и что мы должны уехать. У меня не было замены, помощника, никого. И я отказался покинуть Кшаан. Провожая ее в аэропорт, я уже понимал, что это конец.

— Не жалеешь о своем решении?

— Иногда я думаю о том, что сейчас мог бы находиться дома, в Торикине. Я был бы женат, у меня был бы ребенок, скорее всего, не один. Не могу сказать, что эта альтернативная реальность не кажется мне привлекательной... Но нет, я не жалею.

— Неужели тебе было просто расстаться с ней? Вы же прожили вместе пять лет...

— Мне не было просто. Я надолго впал в уныние. Я скучал по ней. Много раз я порывался ей позвонить, но меня останавливала мысль, что в конечном итоге это было правильное решение. Мы не подходили друг другу.

— Почему?

— Я с трудом удерживался от зевка, когда она обсуждала со мной мебель и отделочные материалы. Ее совершенно не интересовало, кого и зачем я резал в течение дня. Ей хотелось, чтобы мы отрабатывали положенное время, а по вечерам забывали о работе начисто, но мне никогда