из комсомола. Только знаю, что она лучшая моя доярка. А раз отпуск в такое горячее время награда, то я своей властью и награждаю ее этой наградой. Иди, Долина. А у нас с гражданином Иваном Лаврушкиным еще бумажные дела предстоят…

Так Доля получила свой первый в жизни отпуск.

Расписание каждую навигацию меняли. В эту весну «Степан Халтурин» отходил от дебаркадера вечером. Луга только-только освободились от кофейной паводковой воды. Дорога мягко продавливалась под каблуками. На туфли налипала грязь. В конце концов Доля сняла их и понесла в руке.

— Простынешь, — сказал Герка. — Земля сырая еще…

Доля махнула рукой.

Они недолго ждали. Вскоре из-за плеса весь в огнях вывернулся «Степан Халтурин». Разворачиваясь перед дебаркадером, он дал долгий гудок и Доля поразилась его веселому и даже какому-то игривому звучанию. Странно, но не так, совсем не так звучал он в июле сорок первого года. Пароход стал носом против течения и медленно привалил белым бортом к дебаркадеру. Доле и Герке досталось хорошее место у машинного отделения. Спину грела теплая стенка. Через стекло было видно, как с натужным уфаньем ходят внизу в брюхе парохода огромные блестящие от масла маховики. Вид их равномерного движения завораживал. Между ними легко прохаживался невысокий паренек с жестяной масленкой в руках. Время от времени он заливал масло и что-то говорил. Доле показалось, что он разговаривает с машиной как с лошадью, и она засмеялась.

— Смотри, — показал рукой Герка. — Здесь мы в прошлое лето косили…

Доля привстала и сразу увидела обрыв, заросший шиповником, и голый дуб с черными ветвями, а под ним облезший, сквозивший серыми ребрами остов балагана. Было в этой картине что-то печальное, заброшенное, словно ничего от прошлогодней радости на покосе не сохранилось. Доля прижалась к плечу мужа. Он крепко обнял ее, ласково наклонился, спросил:

— Замерзла, что ли?

— Да, что-то зябко. Платок теплый достать, что ли?..

— Достань, Доля, достань. Не время сейчас простужаться…

Георгий не удержался, выпил в буфете кружку пива и пахло от него непривычно. Лицо его раскраснелось. Он смотрел вокруг себя ласково, словно хотел всем помочь, сказать что-то доброе, теплое. Глаза зеленые, жесткие, сейчас светились, как первые липовые листочки. Доля чувствовала, как сильно любит мужа. Она подумала, что пора ей уже родить ему сына. Герка ничего не говорил ей, но иногда утром смотрел на ее тело, когда она расчесывалась перед зеркалом, внимательно и настороженно, и она знала, о чем он в эти минуты думал.

Утром «Степан Халтурин» причалил в Васильсурске. Старинное село по крутым откосам спускалось к Волге. Деревянные и полукаменные дома тонули в белом наплыве цветущих яблонь. По деревянным мосткам Доля и Герка перешли с маленького дебаркадера на большую двухэтажную пристань. У окошечка кассы толпился народ. Когда подошла их очередь, кассирша спросила:

— Вам на какой?

— До Горького, — ответил Герка.

— Я спрашиваю, на какой — скорый, почтовый, местный?

— На «Рылеева», — ответил Герка.

— Третий класс, — сказала кассирша и выбила на картонных билетах число. Герке оставалось только кивнуть в знак согласия.

Пароход «Рылеев» еще не пришел из Горького. В обратный рейс он отправлялся в час дня. Они оставили фанерный чемодан в камере хранения и пошли погулять по улицам Васильсурска. Стены домов были облиты розовым восходящим солнцем. За высокими заборами, воротами с резными украшениями, казалось, нет никакой жизни. Но в самом центре села работал киоск, где торговали хлебом и морсом. Герка выпил два стакана. Доля один. Это была подкрашенная чем-то розовым тепловатая вода, чуть сладкая, с металлическим привкусом. «Родниковая куда вкуснее и бесплатно», подумала Доля. Из-за киоска навстречу им шагнул низенький с широкой, почти квадратной грудной клеткой человек в чрезвычайно потертой гимнастерке и рваных брюках. Круглое лицо его с заспанными глазами имело благодушное и довольное выражение.

— Выспался, — сказала продавщица. Но человечек не обратил на нее никакого внимания.

— Здравствуй, герой войны, товарищ Георгий! с чувством собственного достоинства сказал он и попытался щелкнуть босыми пятками. — Дай рублик спляшу и про что хочешь расскажу…

Георгий засмеялся. Вынул бумажник и достал рубль.

— Держи, зануда.

— Благодарствую. Плясать не надо?

— Аванс получил — пляши, — сказал Георгий.

Из киоска лениво наблюдала за всем происходящим продавщица. Человечек скособочил лицо и несколько раз высоко подпрыгнул. Доле показалось, что он сейчас заплачет. Продавщица жирно захохотала.

— Не надо! — крикнула Доля. — Пойдем, Гера…

Георгий удивленно посмотрел на нее, пожал плечами. Не оглядываясь, они пошли к пристани, потом по тропке спустились к небольшому затону. Вода в нем была ленивая, черная. На другой стороне на белом песке рассыхалась старая деревянная баржа. Она была похожа на прикорнувшее на солнышке огромное неведомое животное. Доля села на прохладный песок. Сняла туфли и с наслаждением пошевелила пальцами.

— Жалко мне этого дурачка, — сказала она.

— Это же Фая-ножка, — засмеялся Герка. — Чего его жалеть-то? Паразит. Но хитер. В районе всех знает по имени-отчеству. Про начальство знает у кого когда день рождения. На чем всегда зашибает деньгу. Приятно человеку, когда его знают по имени и отчеству… А Фаей-ножкой его прозвали, потому что он вечно в бегах… Никогда не сидит на одном месте. И все время бегом. Все время вприпрыжку… Блаженный…

Они помолчали.

— Ты есть не хочешь? — спросил Герка. Что-то живот подводит…

— Нет.

— Я пойду, может, чего в буфете прихвачу. А ты жди здесь…

Доля легла на песок, вытянувшись во весь рост, и замерла. Теплые лучи солнца щекотали на лице кожу. Где-то в кустах кричала птаха. Чуть слышно накатывалась на берег вода. Доля улыбнулась.

— Ты счастливая, — услышала она незнакомый голос и быстро села, натянула на коленки подол.

Метрах в двух от нее на корточках сидел Фая-ножка и с какой-то радостью темными, как листья табака, глазами всматривался в ее лицо. Морщины разбегались по всему его лицу, делая похожим на печеное яблоко. Он провел рукой по лбу и задумчиво проговорил:

— Как ты улыбаются только счастливые и добрые. Что ты добрая, я понял сразу, а теперь вижу, что ты и счастливая…

— Не сглазь, —