острыми железными скулами, с черной щеткой усов. Веки его были красны. Кожа на лбу шелушилась. Он протягивал руки и рот его открывался немо и страшно. Наконец она услышала хриплый вскрик:

— Доля!

Тогда она кинулась к этому незнакомцу, прижалась лицом к застиранной гимнастерке, пропахшей потом, табаком, и заплакала.

— В-в-рачи говорят, п-п-пройдет, — с трудом выворачивал из себя слова Герка. — П-просто контузия…

— Пройдет. Конечно, пройдет, — быстро говорила Доля. — Ты и раньше был не шибко разговорчив.

— Р-р-раньше… Раньше ничего не было, — вдруг жестко сказал Герка. — С-сейчас все.

Она поняла его слова позже. Герка не любил вспоминать и говорить про войну. Он почти ничего не рассказал ей. Только называл места, где его ранило, да в каких городах он лежал в госпитале. Последнее ранение в голову чуть не стоило ему жизни. Слева, чуть выше лба, не хватало кости с пятак. С ужасом положила Доля в первый раз на это место осторожную ладонь и почувствовала, как бьется под тонким слоем кожи кровь.

— Тюкнуть тихонечко сюда, — сказал Герка. — И каюк мне..

За Сурой на дальних лугах Герке, как фронтовику, выделили участок. В субботу до зари выехали они с Долей и с Аннушкой на сенокос. Сначала телега мягко катилась по ровному дерновью заливных лугов. Кочки пружинили под колесами, как резиновые. Потом заскрипел песок. Пока ждали паром, Доля искупалась. Быстрая вода тянула вниз по течению. Она выходила на мелководье и бежала к Герке, поднимая тучи брызг. Доля смеялась громко, так, как не смеялась уже давно, и ей казалось, что все вернулось снова и не было длинных военных лет. Вон там у телеги копошится Аннушка, а на песке, сбросив рубашку, сидит Герка. Ее Герка. Он снисходительно, по-взрослому смотрит на нее и когда она окатывает его водой, медленно и ласково, словно лошади, говорит:

— Не ба-алуй…

Наконец со скрипом причалил старенький пропахший смолой и дегтем плоскодонный паром. Герка завел на зыбкий настил пугливую лошадь. Они закурили со стариком паромщиком, подождали еще пассажиров, но подошли только две женщины в лаптях, в белых юбках и белых платочках. В руках они держали большие берестяные туеса.

— За клубникой?

— За клубникой, — охотно ответили женщины.

— Ну, поплыли, что ли, отец, — сказал Герка.

— Бери за канат, — согласился паромщик.

Через реку был протянут толстый пеньковый канат, по которому и шел паром. Доля, Герка и паромщик стали тянуть за него, перебирая руками, и паром медленно поплыл, разворачиваясь носом по течению. Крутой песчаный обрыв с зелеными косами березки приближался медленно, рос, закрывая небо. Вода звенела под днищем, а вокруг было так пронзительно тихо, что Доля сжалась вся, и ей показалось, — еще секунда и она неизвестно почему заплачет. Герка под уздцы вывел на крутой обрыв лошадь, потом вернулся и расплатился с паромщиком.

— Денной погоды вам, — пожелал паромщик.

— Спасибо, милый, — поблагодарила Аннушка.

Доля взяла Герку за руку. Они вышли на обрыв и здесь встретили странного человека. Он сидел прямо на земле, вытянув босые ноги с плоскими потрескавшимися ступнями. Длинные, как у женщины, волосы падали ему на плечи, покрывали спину почти до поясницы. Белокурая борода стекала на грудь. Он смотрел на приближающихся к нему людей и улыбался.

— Добрые люди, — сказал он. — Вы на Большие луга?

— Да, — ответила Аннушка.

— Подвезите до колхоза «1 Мая». Ноги устали.

— Вшами не наградишь? — спросил Герка, оглядывая его шевелюру.

— Таким не обладаем, — без обиды ответил мужчина. — В бане часто моемся.

— Садись, — разрешил Герка. — Что это ты такой заросший? Денег на парикмахера нет, так давай я тебя бесплатно обкарнаю…

— Дело не в парикмахере, мил-человек. Болезнь у меня нервенная после войны. Контузия в голову…

— И что ж у тебя за такая волосяная болезнь? — подозрительно спросил Герка.

— А вот как железом до волос дотронутся, так смех меня разбирает. Сначала до слез, а потом до колик. Я и задыхаться начинаю. Умереть раньше срока боюсь.

— Так лечиться надо, — сказала Доля.

— Некогда, девонька, лечиться, — улыбнулся лохматый мужик. — Да волосы, они и не мешают мне. Печник я. Как работаю, так прихвачу их ленточкой и все… А как стричься перестал я, так стал замечать за собой другое, — печник глубоко и изумленно вздохнул и какими-то просветленными глазами посмотрел вокруг себя. — Человека наперед я стал видеть…

— Трепло ты лохматое, — сурово сказал Герка. — Нет такой волосяной болезни…

— Как хочешь, так и думай, — легко ответил печник. — Только могу сказать тебе все наперед….

— Не надо мне твоей брехни, — отрезал Герка.

— Брехает только собака, — опять беззлобно проговорил печник. — А я человек. Не хочешь, не надо, а вот тебе скажу, — он повернулся к Доле и улыбнулся ей. — Ты родилась счастливой. И в жизни твоей будет счастье, хотя и горе тоже будет…

— Гадальщик, — презрительно фыркнул Герка. — У каждого в жизни и счастье и горе будет… Это каждый дурак знает.

— Каждый не знает, — возразил печник. — Не каждый может понять, когда у него счастье и когда у него горе… Она сможет… В этом весь главный фокус и заковыка…

— Приехали, — сказал Герка. — Мы через лес поедем, а ты тут пешочком дотопаешь… До свидания, веселый волосатик…

— Счастливо вам. Спасибо, что подвезли, — наклонил лохматую голову печник. Из заросли рыжеватых волос посмотрели на Долю совсем молодые карие глаза.

— Как с ним жена спит, — засмеялся Герка. — Проснется ночью, а рядом такой страхидон. Жуть…

— Лишь бы не пьяница был, — вздохнула Аннушка.

Встречу эту Доля запомнила надолго. Она поверила, что ей дано определить, когда она будет счастлива и когда к ней придет горе.

В лугах в то лето она была счастлива так, как может быть счастлив молодой, полный сил человек, страхи которого остались за плечами, а впереди лежала еще вся незнаемая жизнь. В тот день, когда с ними разговаривал странный человек, добрались они до участка лугов, отведенного им, только к полудню. Место было прекрасное. Цветочный ковер тянулся вдоль Суры. Крутой берег до воды зарос кустами шиповника. Чернела мелкая ежевика. Воздух пах