мятой и медуницой. Но все перебивал пряный и тонкий аромат разогретого на солнце шиповника. Балаган они поставили около старого дуба. Доля выкосила полукруг травы и они устлали ею землю. Герка устроил очаг, нарубил сухих веток и под вечер уже весело булькала в чайнике вода, настаиваясь на корешках и листьях дикой черной смородины. Аннушка легла спать рано, только выкатилась из-за дальнего леса огромная серебристая луна. Герка молча взял сухой горячей рукой Долю за плечо и повел к Суре. Они сели на край обрыва на сухую твердую землю. Внизу, путаясь в коряге, звенела на разные лады, играла вода. Иногда на стремнине неожиданно всплескивала большая рыба. Доле казалось, что сейчас на всей Земле только они двое и никого больше. Только они двое и с них должен был начаться человеческий род. Она испытывала это чувство сильно и страстно, но не могла его точно определить и только глубоко вздохнула и прижала голову Герки к своей груди. Тогда, в низинке, кроме страха она ничего не испытала. А сейчас было так прекрасно, что она не помнила себя. Ей казалось, что все слилось в какой-то единый вздох и запах воды, и запах ежевики, и сухого песка, и шиповника, и горьковатый дымок, и крепкий аромат Геркиного сильного тела.

Доля долго лежала на земле, раскинув руки, глядела в небо. Четкие звезды чуть мигая смотрели на нее из далеких миров. Вдруг она засмеялась и спросила:

— Герка, а вдруг где-то там на звезде тоже вот так сейчас лежит молодая женщина и так же смотрит на землю. А?

— Дура ты у меня. За это я тебя и полюбил…

— Я тебя ждала. Ждала. Ждала…

— Я знаю. Тот раз на фронте, когда прижмешься лицом к земле, и казалось мне, что к тебе прижимаюсь, что это ты меня от осколков закрываешь…

— Правда?

— А чо мне врать? На ноябрьские праздники сыграем свадьбу. Немного деньжонок подзаработаю.

— Давай и сейчас вместе жить.

— А мы разве не вместе?

— В одном доме.

— Подожди до праздников.

— Сейчас парней совсем нет. А сколько девчонок одних. Много красивее, чем я.

— Никого мне не надо. Никаких раскрасавиц не хочу. Тебя люблю, Долю свою, — прошептал Герка.

Доля погладила его по голове и вздрогнула, почувствовав, как пульсирует под тонкой кожей горячая кровь там, где ударил Герку вражеский железный осколок.

Утром, съев холодных, сваренных с вечера яиц и попив крепкого смородинового чая с липкими подушечками, Доля и Герка взяли косы, засунули в холщовые мешочки, привязанные к поясам, лопатки и встали с края своего участка. Первым взмахнул косой Герка и лезвие, молнией сверкнув в высокой траве, воткнулось в землю. Герка смущенно посмотрел на Долю. Прокашлялся. Взмахнул косой еще раз, но коса только скользнула по самым верхушкам, сшибая головки цветов.

— Руки-то больше к автомату привыкли, — глухо сказал Герка.

Доля не начинала косить. Ждала, когда наконец пойдет Герка. Вот он опять повел косой у своих ног — теперь уже лучше, ровнее. Еще раз взмахнул — трава послушно улеглась полукругом. Он сделал шаг и опять легко и вольно повел широкими плечами, и коса, жикнув, положила охапку к его ногам. Так и шагал он вперед, набирая с каждым взмахом уверенности. Остановился, скинул гимнастерку, вытер подолом лицо, потом пуком травы обтер полотно и сильно шаркнул несколько раз лопаткой. Теперь он шагал неторопко, но свободно и четко, оставляя за собой широкий ряд скошенной густой луговины.

С этой картины началась для Доли мирная жизнь.

СОВСЕМ КОРОТКОЕ СЧАСТЬЕ

Мать Герки, Евдокия Петровна, темнолицая женщина с узкими, сухими губами, наотрез отказалась устраивать свадьбу и благословлять молодых, если те не обвенчаются в церкви. На сговоре она сидела за столом, строго и прямо глядя перед собой, и со всем соглашалась, но когда дело доходило до венчания, наклоняла голову и непреклонным глухим голосом говорила:

— Умру, что хотите вытворяйте. Пока жива — венчайтесь. А не то нет у тебя, Георгий, ни матери, не будет у тебя, Долина, свекровки…

— Мама, да пойми ты меня, ведь Долина комсомолка. Разве ж ей можно в церкву-то!?

— Можно.

— Да пойми ты меня! — кричал Герка. — Ушами послушай!

— Без венчания нет моего согласия. Мое слово последнее.

— Хорошо, — согласилась Доля. — Обвенчаемся.

«Ну, что тут особенного? — думала она. — Ведь от того, что окрутят нас в церкви, я не начну верить в бога. А Евдокии Петровне будет хорошо. Старая женщина. Ее не переубедишь».

Единственная церковь на весь район находилась в одиннадцати километрах от деревни в маленьком селе Трекино. Герка договорился в колхозе насчет лошади и по утреннему морозцу они покатили в церковь. Наезженная санная дорога тянулась вдоль серой полосы асфальта, которую почему-то считали трассой Москва — Пекин. Все так и называли — «трасса». Асфальт во многих местах повыбился и ездили по нему только весной и осенью, когда нельзя было свернуть на раскисший грунт. Доля сначала смотрела вокруг. Поля были пустынны. Все уже убрали с них. Кое-где только торчала из-под снега черная ботва, да одинокие скирды соломы темнели в голых пространствах. Смотреть вокруг было скучно и Доля закрыла глаза. Герка укутал ее ноги стареньким тулупом и она, покачиваясь в легких дрожках, задремала. Ей привиделся большой ромашковый луг. Потом она поняла, что это было Подлужье. По нему мчались кони. Она все думала, куда и откуда они мчатся. Но тут услышала голос Герки и опять не могла ничего понять, а кони мчались и мчались. Наконец, Доля догадалась, что это массовое гуляние и что идут бега, а кони это колхозные и мчатся они по кругу. Внезапно она проснулась и увидела на пригорке две параллельные улицы, а в центре высокую кирпичную колокольню церкви. Крест, недавно покрашенный бронзовой краской, сиял словно золотой на фоне черных октябрьских туч.

Старенький священник, поправляя связанные ниточкой очки, посмотрел их паспорта. Потом внимательно взглянул в лица.

— Рад, — сказал он. — Рад. Теперь пройдемте…

Возвращались той же дорогой. Но настроение у Доли было совсем другим. «Мужем и женою… Мужем и женою… Мужем и женою…» — словно пел в ней какой-то