голос. Да, теперь они были мужем и женою. Она скосила глаза и, увидев горбоносый хищный профиль Герки, подумала о нем с нежностью и лаской. Она любила его так, как может любить молодая здоровая женщина своего первого мужчину, немыслящая, что кроме него может быть в ее жизни еще кто-то.

Шестого ноября устроили свадьбу. Сначала гуляли у Доли. Но еще сдержанно, как бы примериваясь к веселью, примериваясь к угощению и вину. Напекли к празднику серых, но пухлых и ароматных булочек, зарезали телку, испекли пироги и с калиной, и с мясом, и с картошкой, и с капустой, поставили ватрушек, кругленьких, маленьких, с пенкой на сладком твороге целый противень. Грузди белые тонкого посола просвечивали на солнце. Маринованные боровички величиной с ноготь стояли в глиняной чашке на столе и соленые огурчики один к одному, и студня наварила Аннушка целый таз. Но гости вели себя чинно и не очень нажимали на угощение. Знали, что перейдут вечером в дом жениха, и берегли желудки. Вот где должна была начаться настоящая гульба! Но и здесь ничего не пропадет. Вернутся завтра по утру в дом невесты, чтобы опохмелиться да пробовать студня с ядреным хреном.

Доля сидела в спаленке напротив зеркала, а около нее металась Валька с заплаканными глазами. Она тоже вышла замуж четыре месяца назад. Муж ее работал шофером. Сейчас он сидел в красном углу, гордясь своими орденами и трофейным аккордеоном в блестящем футляре, из-за которого и был он самым дорогим гостем на всех вечеринках и гулянках. Многие девчонки теряли из-за него голову. А он зашел как-то за бутылкой в магазин, увидел Валькину улыбку да так и пристыл к прилавку. Через четыре дня он сделал ей предложение и переселился к ней в дом.

— Мой-то с причудами, — гордясь рассказывала Валька, расчесывая деревянным гребнем Долины волосы. — Утром ему обязательно кофею давай — иначе скандал. В библиотеке книжки про войну берет и читает с карандашом в руках, а потом писателю письма сочиняет, где и что, на его усмотрение, не так… — Валька прыснула. — А на аккордеоне замечательно играет. Его два раза в клуб работать приглашали, он не соглашается. Не мужская, считает, профессия…

— Может, не надо так, — говорила Доля, рассматривая свое неожиданное после прически лицо. — Стесняюсь я…

— Чудичка ты. Ты же теперь красавица. Краля настоящая, — убежденно говорила Валька. — Все мужики рот пооткрывают… Ты теперь бросишь работу на своей ферме или как?

— Почему же брошу?

— И чего тебе на этой ферме спину ломать. Трудоднями сыт не будешь, а ревматизм заработаешь. Переходила бы к нам в магазин…

Наконец, все было готово. Уже вечер синел в окнах, облепленных любопытными ребячьими лицами. Встал навстречу невесте Герка, протянул руку. Оделись они в в верхнее и пошли по улице к дому жениха. Все смотрели на них и долго вслед им. Доля чувствовала, как гордость поднимается в ней за себя и за мужа. Вот идут они по такой знакомой улице, где выросли, играли в детстве, где выросли и играли отцы и матери их, где они ходили в школу, где в первый раз и словно впервые увидели друг друга, и Герка замолчал вдруг, забыв закрыть рот, а Доля мучительно покраснела и ощутила свои длинные ноги с грязными коленками и сломанные ногти на руках, и маленькие груди, которые торчали, готовые проколоть старенькую материю платьишка. Теперь они шли рука в руку, и люди смотрели на них, дивясь и завидуя молодому счастью.

С высокого крыльца навстречу молодым спустилась Евдокия Петровна, осторожно держа на чистом полотенце черную икону. Поклонились ей, сначала Герка, а потом Доля, поцеловались с Евдокией Петровной под слезы смотрящих, Евдокия Петровна сказала:

— Благословляю вас… Пусть будет счастье и здоровье в вашем доме…

«Пусть будет и счастье и здоровье», — подумала Доля.

Гуляли на ее свадьбе два дня. Валькин муж без устали играл на аккордеоне все, что просили гости, а чаще всего «Сормовскую», и под эту быструю сумасшедшую мелодию пела пьяная Валька озорные частушки. Знала она их множество. Гости только охали, да ахали от ее забористых словечек и не замечали, как сами пускались в пляс. К вечеру на огромном противне вынесла Валька пирог, порезанный на небольшие квадратные кусочки. За ней шел с пустым подносом муж. Через поднос было перетянуто полотенце.

— Вкусный пирог, да дорогой, — приговаривала Валька. — Кто купит, того жених с невестой не забудут…

Гости кидали на поднос мятые десятки, шелковые трофейные шарфы, отрезы, тюль, а за это подносила им Валька рюмку водки и щедрой рукой давала кусок пирога. И опять звенели стаканы и играл аккордеон. Кто-то подрался на дворе. Кого-то увели под руки. Но все это шло мимо Доли. Она сидела усталая и немного опустошенная этим шумом, песнями, разговорами, поздравлениями. Герка совсем не пил. Он только приподнимал стаканчик с красным вином и пригубливал его. Доля знала, что врачи строго-настрого запретили ему спиртное. Мог умереть он сразу от раны. Герка вел себя спокойно, как и подобает мужику. Когда раздрались во дворе, он не повернул головы, только сказал:

— Пусть перестанут, а не то вышибу вон, — и наклонившись к Доле добавил: — Не пугайся… Какая же свадьба без зуботычин.

На третий день свадьба утихла. Гости разошлись. Дальняя родня разъехалась по окрестным деревням. Евдокия Петровна погладила Долю по голове и ласково сказала:

— Иди теперь поспи, девонька. Намаялась… А уж завтра с утра и за работу…

Она разбудила Долю с петухами. Герка спал, разметавшись по подушке. На смуглых щеках его горел ровный здоровый румянец. Евдокия Петровна на миг задержала Долину руку в своей, тихо сказала:

— Одного сына мне бог послал. Прошу тебя, береги его. Люби крепко.

Доля обняла свекровь и поцеловала в сухие шершавые губы.

Через три дня после свадьбы Доля пошла платить комсомольские взносы. Секретарь комсомольской организации Иван Лаврушкин, расписываясь у нее в билете, как бы невзначай спросил:

— Мезенцева, ходят слухи, что ты в церкви венчалась?

— А что тебе?

— Венчалась или нет? Я тебя официально спрашиваю.

Был Иван Лаврушкин маленький, подстриженный под полубокс. Под курносым, обляпанным веснушками, носом его топорщились серые усики, но держался он очень