солидно и, расписываясь в билете, обязательно уводил хвостик росписи вверх. В ожидании ответа Иван Лаврушкин нетерпеливо постукивал длинным ногтем мизинца по раскрытому комсомольскому билету.

— Венчалась, — сказала Доля.

— Значит, слухи подтверждаются. Так-так… Придется тебя обсудить. Не вяжется венчание в церкви с комсомольскими воззрениями на жизнь.

Доля взяла билет и молча вышла из маленькой комнатки, которую выделили в правлении колхоза под комитет комсомола.

Через несколько дней Долю вызвали на заседание бюро. Иван Лаврушкин, не вдаваясь в подробности, изложил суть дела и сел. Он не смотрел по сторонам, ждал, когда заговорят члены бюро. Но все молчали. Иван Лаврушкин не выдержал и сказал:

— Обсуждать, товарищи, надо проступок нашей комсомолки. Молчанием нечего отделываться.

— Ты, что же, в бога, что ли, веришь? — беспомощно спросил Колька Курицын.

— Не верю, — тихо ответила Доля. Ей было нестерпимо стыдно сидеть на отдельно поставленном стуле напротив стола, за которым сидели члены комсомольского бюро.

— Не веришь, а венчалась, икону у крыльца целовала. Не вяжется как-то, — сказал Лаврушкин строгим голосом.

— Мама Герина попросила, — не поднимая головы, ответила Доля. — Больная она, вот я и не хотела ее расстраивать.

— Ты, наверное, надеялась, что никто не узнает? — спросил Лаврушкин.

— Не надеялась. Народу-то у крыльца полно было…

— На что же ты надеялась? Как увязать с твоим комсомольским званием все это? И нашим и вашим? Несовместимо это, — четко проговорил Лаврушкин. Но с чем несовместимо, добавлять не стал. Но Доля поняла, о чем говорит Иван Лаврушкин, и ей стало очень больно и страшно. Она вспомнила светлый весенний день, когда они вместе с Иваном Лаврушкиным и Колькой Курицыным получили в райкоме комсомола новенькие комсомольские билеты, как шли потом четырнадцать километров пешком по весенней распутице, сначала через дубовый лес, только-только опушенный листвой, а потом еще непаханным, лиловым у горизонта полем. Давно это было. «До войны, — подумала Доля. — Все это происходило до войны…» Она подняла голову и встретилась взглядом с Колькой Курицыным. Он мигнул и быстро заговорил:

— Конечно, Долина не права. Нарушила заповедь и должна за это отвечать. Но с другого боку подойдем, кто лучше ее на ферме воюет? Нету… Долина лучшая доярка на ферме. А работка там сами знаете какая… А Доля дает высокие надои… Нет, конечно, не Доля, то есть коровы дают высокие надои… Это нам тоже надо объективно учитывать…

— Ты, Курицын, факт не замазывай! — хлопнул ладонью по столу Иван Лаврушкин. — Какая Долина работница мы не хуже тебя знаем. Ты к ее поступку с политической точки подходи. Сами знаете, какую вспышку религиозности имеем мы на деревне после войны. Особенно среди одиноких женщин… Потянулись к Христу-спасителю. В таких обстоятельствах мы особо должны быть принципиальными. Комсомолец примером должен служить. А Долина пошла на поводу у темной старухи, неграмотной своей свекрови. Если мы ради личных целей пойдем на попятную перед каждой неграмотной женщиной, перед каждым попом, то что же получится? Нет, товарищи, не совместимо это со званием комсомольца! Ты сама-то это осознаешь, Долина?

— Сознаю, — ответила Доля. — Виновата…

— Люди за убеждения на костер инквизиции ходили! — крикнул Иван Лаврушкин и тише добавил: — Предлагаю исключить товарища Долину Мезенцеву из комсомола.

— Я против, строгий выговор надо влепить, — сказал Колька Курицын.

— Значит, два предложения поступило, — сказал Лаврушкин. — Так собранию и доложим…

Доля нащупала во внутреннем кармане небольшой картонный четырехугольничек, представила его потертую корочку, буквы, силуэт. Она вступила в комсомол в седьмом классе. Тогда Доля считалась активисткой, пела в школьном хоре, читала стихи Демьяна Бедного, проводила с подшефными пионерские сборы. Тогда она постоянно чувствовала себя комсомолкой. Ей и говорили часто: «Ты же комсомолка». Со временем чувство это притупилось. Доля продолжала ходить на собрания, аккуратно платила членские взносы, но все дальше и дальше отдалялась от постоянных комсомольских дел и забот. Ей сделалось очень горько. Она понимала, что Иван Лаврушкин прав по всем статьям, но где-то очень глубоко в сердце теплилось убеждение в несправедливости происходящего. Она заплакала. Лаврушкин решительно вздернул курносый нос и официальным бумажным голосом сказал:

— Поздно плакать, товарищ Мезенцева.

— Не для тебя плачу! — крикнула Доля, но остановиться не могла…

Но в эту зиму своего замужества, каждую минутку, с самого утра и до позднего вечера, пока не падала усталая с намаенными руками рядом с железным телом мужа, чувствовала Доля себя удивительно счастливой. Все у нее спорилось. Даже коровы, приписанные к ней, отелились по весне двойнями.

— Ну, везучая ты баба, — говорили ей подруги по ферме, видя, как наливалась Доля женской красотой, как округлялись ее руки, выпирали из-под платья тяжелые груди.

Счастливой чувствовала себя Доля, но иногда ночью словно кто-то толкал ее в бок. Она просыпалась в холодном поту и с тревогой ждала чего-то, боясь подумать, что все в один момент может рухнуть и кончиться. Но утро приносило с собой успокоение и радость. Она готовила завтрак себе, мужу, свекрови и бежала на ферму.

После праздника Первое мая Герка сказал Доле, что договорился со своим начальством о недельном отпуске и что они вместе поедут пароходом в Горький погостить у дальних родственников.

— Свадебное путешествие, как у капиталистов, — усмехнулся он.

В этот день, когда Доля завела речь о недельном отпуске с бригадиром, в его кабинете находился Иван Лаврушкин. Он приехал обговорить с девушками какой-то почин и сидел теперь в маленькой холодной комнатке поеживаясь, внимательно вслушиваясь в разговор Егора Кузьмича и Доли.

— Но ведь сейчас дойка, — возражал Егор Кузьмич.

— Девочки наши за меня подоят. Они согласились…

И тут в разговор счел своим долгом встрять Иван Лаврушкин. Он подошел к столу, постучал слегка по старой подшивке районной газеты и негромко сказал:

— Я считаю, что никакого отпуска Мезенцевой быть не полагается. Отпуск в такое горячее время — награда. А мы Мезенцеву недавно из комсомола исключили. Какая же тут награда?..

Бригадир Егор Кузьмич был очень самостоятельным человеком и больше всего не любил, когда ему указывали и приказывали. Он спокойно отодвинул руку Ивана Лаврушкина со стола и негромко, но играя желваками сказал:

— Я не слыхал, за что вы сняли Мезенцеву