во мне. Нет, это были не мы. Мы оставались там, в недалеком, но уже прошедшем времени нашей любви. И вернуться оттуда не могли, как не могло вернуться и само время. Я вспомнил, что у царя Соломона на перстне были выбиты слова — «Все проходит».

— Несовременные мы люди, — улыбнулась Ена. — Два часа сидим и только разговариваем да молчим. Другие бы за это время многое успели…

— Наверное, — сказал я. — Другие бы многое успели…

— Ты жестокий! — сказала, почти выкрикнула Ена. — Ты очень жестокий человек. Ты всегда был жестоким…

— Не знаю. Но я любил тебя…

— И предал… Ведь тогда я ни к какой сестре не ездила. Я прилетела к тебе, к тебе, и поняла, что опоздала. Потом, как побитая собака, вернулась к мужу… Не знаю… Все, наверное, так и должно быть… Но тогда я прилетала к тебе…

— Сейчас я понял и знаю, что все должно было быть по-другому, — разлепил я пересохшие губы.

— Хорошо, что хоть сейчас это понял.

— Слишком поздно.

— Понять это никогда не поздно. Я знаю, не спорь… Мне стало лучше, я чувствую, что ты действительно понял что-то.

Окна стали черными. Я встал и зажег настольную лампу. На щеках Ены блестели мокрые дорожки. Я положил ей руку на плечо. Звезда с названием любовь… Я искал. Я шел к ней. Она была передо мной, но была так далека, что я никогда не мог уже ее достичь. Прошлое к нам не возвращается. Мы жили с ней уже в другом мире и сами были другими…

И все-таки тот мир оставался во мне. Он не давал остановиться, звал вперед. Я вспомнил дядю Сашу, как он однажды зимним утром, глядя на розовеющие верхушки сугробов, сказал: «Знаешь, Валя, много ради чего стоит жить на белом свете. Хотя бы даже для того, чтобы увидеть это вот утро… Или утро завтрашнего дня… Только надо уметь любить».

Только надо уметь любить…