Мы долго молчали.

— Все? — спросил я.

— Все.

— Петр Иванович, Турсунбаеву хуже…

— Как? — Воронов вскочил и кинулся к двери, у порога оглянулся и виновато развел руками.

Мне он, собственно, был больше не нужен. Материала на двести строк хватало. «Лицо его, потное от страха, дергалось», — процитировал я про себя первую строчку своего будущего шедевра.

В коридоре больные расступались передо мной, как перед зачумленным. У выхода меня остановила старая нянечка в сером застиранном халате.

— Милай, — сказала она. — Ты, что ж, из газеты? Пожалей нашего-то. Тут скольким он жизней спас и мне вот тоже. А уж не жилица совсем на этом свете была. Просьбу свою тебе от всех больных говорю. Пожалей, милай, невиновный он и человек души большой. Не губи…

— Спокойней, — сказал я и выскочил за дверь. Мне неприятен был разговор. Неприятно, что к нему внимательно прислушивались больные. На крыльце худенькая красивая женщина, прижав к груди черную сумку, шагнула навстречу.

— Я вас жду… Я Воронова… Жена его. Да, его жена. Прошу вас уделить мне полчаса. Я все расскажу. Судите меня. Меня! Меня-я! А не его. Он честный, добрый… Очень добрый! Он настоящий член партии!..

— Хорошо. Пойдемте, — сразу согласился я, подумав, что кое-какие лишние детали мне не помешают. Чем черт не шутит, когда бог спит. Может быть, Воронова в порыве расскажет что-то очень обличающее себя и мужа. Может быть, у них и скотина какая есть.

Но скотины у Вороновых не было. Они занимали обыкновенную «малолитражную» квартиру из двух комнат на втором этаже. Жена хирурга провела меня в спальню, молча открыла старенький венгерский шифоньер и достала черный праздничный пиджак. От плеча и до плеча он был увешен орденами и медалями. Воронова положила его на кровать и, машинально гладя рукой, сказала:

— Вот, смотрите…

Потом она достала большой, потертый на углах саквояж и высыпала из него сотни конвертов. Я взял машинально одно из писем, развернул. «Пишет Вам, дорогой доктор, спасенный Вами Егорычев Иван. Помните, тогда, под Курском, под бомбами вы резали мне ногу. А теперь я жив, здоров и поклон вам передаю от себя, жены и детей, которых у меня пятеро». В следующем письме я прочитал: «Спасибо вам, дорогой товарищ Воронов, за ваши золотые руки и большое сердце. Сын мой здоров и даже получил разряд по плаванию. Я никогда не забуду, что вы сделали для него и для всей нашей семьи».

Я хватал письмо за письмом. Мне показалось — комната наполнилась голосами. Они кричали, молили, шептали. Это говорили спасенные люди, отцы, матери, дети. Десятки, сотни спасенных… А теперь этот человек взял со склада пуд белой муки…

Утром я зашел к ответственному секретарю и сказал, что корреспонденцию не написал и писать не буду.

— Без тебя обошлись, — ехидно улыбнулся он.

Я вернулся в кабинет. Старый журналист стоял у окна и внимательно смотрел на автобусную остановку. Я посмотрел ему в спину, увидел узкие плечи, старенький пиджачок и неожиданно почувствовал облегчение. Все кончилось.

В этот день нам выдавали гонорар. Как нарочно, мне выписали тридцать три рубля. Сразу из кассы я пошел в кафе и залпом выпил полстакана коньяка. Там встретился мой друг, писатель.

— Прилично начинаешь, — засмеялся он. — Угрызения совести?

— Да. Угрызения совести.

— Привыкнешь…

— Но ведь надо писать правду!

— Так ведь и написали правду, — мой друг писатель сморщил нос. — Воронов взял пуд муки незаконно? Да. При этом он использовал свое служебное положение? Да. За это и понес справедливое наказание.

— Иди ты к черту! — сказал я.

Потом мы пили. И не было мамы, которая бы поймала меня за штанину, и не было дяди Саши, который бы окунул мою голову в кадку с теплой дождевой водой, пахнущей рассолом и золой.

Я не помню, как добрался до постели. На втором этаже крутили магнитофон. На улице шуршали шинами автобусы. Хлопала дверь в булочной. Под окном кто-то смеялся. Кто-то еще мог смеяться. Вдруг бесшумно открылась дверь, и вошла Ена. Она вошла на цыпочках, села в ногах на кровать и сняла маленькую, похожую на раковину шляпку. Молча Ена вынула из волос шпильки и она упала на плечи.

«Бред, — подумал я. — Это я заболел белой горячкой. Это бред».

— Здравствуй, милый, — сказала Ена. — Я приехала…

Я молчал.

— Ты пьяный, — она засмеялась. — Почему ты такой пьяный? Что-то случилось?..

Она встала и, наклонившись, поцеловала меня в губы. Тогда я понял, что это не бред, что передо мной действительно Ена. Живая, из плоти и крови. Она погладила меня по лицу.

— Почему ты не писала? — спросил я.

— Ты забыл запереть дверь. Я толкнула, и она открылась… Ты кого-то ждал? — она опять засмеялась.

— Никого.

— Ты рад, что я приехала? Дочь я оставила у сестры в Кемерово.

— Ты приехала совсем?

Она внимательно посмотрела на меня. Рассеянный свет с улицы освещал ее лицо. Оно нисколько не изменилось. Я любил это лицо, но не чувствовал радости, и Ена это сразу поняла.

— Не знаю. Как захочешь ты. Все зависит от тебя…

«Всегда все зависит от меня, — устало подумал я. — Все я должен решать сам. Все сам. Но почему все сам?» Я молчал, подавленный всем происходящим. Где-то еще в голове билась мыслишка, что все равно у меня с Еной ничего не получится. Я молчал, когда надо было говорить, умолять ее остаться со мной, не покидать меня, убедить ее, что только с ней я, может быть, сделаю в жизни что-то стоящее. Но я молчал.

Ена глубоко вздохнула и улыбнулась:

— Я пошутила. Утром мой рейс. Я пролетом. Я помирилась с мужем и поняла, что мы созданы друг для друга…

— Лучше поздно, чем никогда, — гнусным голосом сказал я.

— Да, — засмеялась она. — Лучше поздно, чем никогда…

Магнитофон заиграл громче. Теперь можно было разобрать слова: