Каждое воскресение ходила Доля за околицу на кладбище. Небольшой памятник над плоским осевшим бугром — сваренная из жести и покрашенная коричневой масляной краской пирамида со звездой на верхушке — стоял на самом краю, у деревянной ограды. Темнеющие вдоль нее столетние липы загораживали солнце. Везде буйно разрослись кусты сирени и вишни. Среди аккуратных листьев горели мелкие, словно отполированные ягоды. Никто не рвал кладбищенских вишен, и они чернели на веточках, наливаясь соком.

Доля опускалась на сухую шершавую землю и долго смотрела на желтую глину могилы. Кладбище спускалось по длинному косогору к озеру, зеленому от светлой ряски. Сквозь редкие рейки ограды виднелись луга. Белой полоской сверкал на солнце песок на берегу Суры. Кроны дубов на противоположном обрывистом берегу казались синими. Доля подолгу смотрела на простой этот пейзаж, который раньше всегда возбуждал в ней какое-то ответное теплое чувство, и ей казалось, что вокруг совершенно пусто, холодно, одиноко. Зяблики и корольки свистели, щелкали, звенели в ветвях над головой, но она ничего не слышала. Может быть, лучше было бы, чтобы и она умерла вместе с мужем. А иногда Доле казалось, что ее опустили в прорубь с ледяной водой, и все застыло в ней, сжалось в тугой ком.

Жаркое, с крутыми суховеями лето промелькнуло незаметно. Все словно текло в дрожащем мареве мимо глаз Доли. Она не заметила, как тонкие листья на липах стали светло-желтыми и, отклеиваясь от веток, плотно усыпали дорожки между могил. Небо у горизонта все чаще затягивало серыми тучами. Ряска упала на дно, и вода в озере отливала стальным холодом. Серыми непрозрачными утрами, когда Доля торопилась на ферму, высоко над ее головой курлыкали журавли. Но Доле все было безразлично. Даже боль отступила перед душевной опустошенностью.

Однажды вечером совсем уже поздней осенью она возвращалась от двоюродной сестры своей Вальки Крыловой. Валька недавно разошлась с мужем. Он завербовался и уехал на Север, забрав свой аккордеон, старые фотографии и медали. Валька работала директором, кассиром и техничкой на крошечной автостанции, размещавшейся в новом доме с вывеской. Дом стоял на окраине деревни сразу за ветряной мельницей. Три раза в день отходили от автостанции грузовые такси в областной город. Во второй половине дома Валька жила.

В простенке, слева от зеркала, висела в горнице большая темная рамка. За стекло рамки были вставлены все фотографии, так или иначе относящиеся к Валькиной биографии. В верхнем углу торчала небольшая карточка, пожелтевшая от времени. С нее, смеясь, смотрели Валька, Доля и Долин будущий муж Георгий, Герка… Они только вернулись с реки, и мокрые волосы блестели. А вообще у Герки волосы были жесткие, кудрявые. Последние годы они стояли у него копешкой. Вернувшись с войны, он специально отрастил волосы, чтобы они закрывали шрам чуть выше уха. Однажды Доля положила на шрам ладонь и услышала ток крови…

— Чего ты все высматриваешь? — спросила Валька. — Хочешь, бери любую…

— У меня есть, — сказала Доля.

Широкое, курносое лицо Вальки сияло. Она была довольна новой работой: всегда на людях, всегда в центре всех новостей. После расставания с мужем грустила она недолго. Среди шоферов попадались отличные молодые парни, которых она весело называла «утешителями». В деревне ругали ее, но для Доли это не имело никакого значения. Иногда она забегала к двоюродной сестре и слушала ее беззаботную болтовню, равнодушно удивляясь, что человек способен и на такую легкую жизнь.

В этот вечер Доля чуть дольше обычного задержалась на автостанции. Деревня уже окунулась в плотную осеннюю тьму. Днем прошел сильный дождь, и только мокрая дорога чуть отсвечивала под неярким светом луны. Доля неторопливо шла по узкой тропке, вслушиваясь в посвист ветра в голых ветвях тополей. Где-то погромыхивало железо, неплотно прибитое к стропилам.

Вдруг незнакомый острый звук толкнул Долю в грудь. Она проходила мимо белой стены старинной церкви, переделанной колхозом перед войной в клуб. Откуда-то сверху, как с колокольни, плыл этот нежный чистый звук. Дрожа, переливаясь, он рвался из-за каменной стены. Доля застыла, боясь пошевелиться. «Может быть, это ангелы поют», — подумала она. Потом, словно подталкивали ее в спину, она пошла вдоль мокрой облезлой стены, миновала ржавый водосток, поднялась по широким ступеням деревянного крыльца, толкнула тяжелую скрипучую дверь.

В большом фойе не горело ни одной лампочки. Пахло пылью и мышами. Доля секунду постояла, прислушиваясь. Звук был так пронзительно печален, что Доля заплакала. Она опустилась прямо на пол, сидела и плакала, не вытирая слез, мерно раскачиваясь телом. Что-то прорвалось в ней, исчезла тяжесть, и она за долгие месяцы впервые вздохнула полной грудью. Глаза привыкли в темноте и различали теперь узкую лестницу, круто ведущую на второй этаж, где в большой под самыми сводами комнате перед праздниками репетировал хор и драматический кружок. Звук шел оттуда. Из-за неплотно прикрытой двери пробивались слабые лучики света. Стараясь, чтобы не скрипели ступени, Доля поднялась наверх и осторожно приоткрыла дверь. На длинном столе горела настольная лампа без абажура. Желтый свет ее отражался в странных медных инструментах, кучей лежащих на полу. Перед столом, неудобно скособочившись, стоял человек в черном почти до полу пальто и в большом мятом картузе. Он держал в руках золотую трубу и, поглядывая в ноты, играл. Вдруг он резко оторвал губы от мундштука и обернулся.

— Что? Кто вы? Что вам угодно?

— Я слушаю, — растерялась Доля. — Я мимо шла и нечаянно услышала…

Человечек отложил трубу и улыбнулся. Нижняя губа у него была длиннее верхней, и улыбка получилась очень смешная и добрая. Доля тоже улыбнулась.

— Вы извините, пожалуйста, если я невзначай потревожила, — сказала она. — Играйте еще…

— Хочу представиться, — человечек церемонно снял картуз. — Степан Степанович Егоркин. Музыкант. Аранжировщик… Руководитель здешнего духового оркестра. Правда, в наличии пока только инструменты, но я думаю — любители найдутся…

— Вы очень хорошо играете, — сказала Доля.

— Да. Если бы не тяжелые и нежданные повороты судьбы, может быть, я играл бы в оркестре ГАБТа — Государственного Академического Большого Театра Союза ССР. Но прихоти судьбы…

— Вы записывать будете в свой оркестр?

— Обязательно, в надежде…

— Запишите меня. Я хочу научиться на трубе.

Степан Степанович растерянно заморгал маленькими припухшими веками, взял двумя пальцами свою нижнюю губу и несколько раз оттянул