праздников, когда за Подлужьем отцветала черемуха, а вечерами по улицам с ветками в руках гонялись за майскими жуками мальчишки, в жизни Доли наступил крутой перелом. Она еще и сама не понимала, что происходит с ней, но чувствовала, что надвигается на нее непонятное, тревожное, радостное. Просыпаясь по ночам, Доля долго лежала без сна. В долгие часы эти она чувствовала в себе каждую самую маленькую жилку, и тихонько проводила шершавыми ладонями по бокам, по животу и ей хотелось застонать, заскрипеть зубами, что-то крикнуть в темноту. После того случая, когда она говорила со Степаном Степановичем на берегу Суры, Доля перестала ходить в клуб. Футляр с трубой лежал на комоде, но Доля смотрела на него без прежнего желания взять в руки.

В конце месяца забежала к ней вечером Валька, веселая, губы накрашены, густой аромат от ее духов «Серебристый ландыш» идет. Сразу к зеркалу. Волосы начала причесывать, потом спросила:

— Ну, сватья, надумала?

— Что?

— Как что? Я ж тебе говорила, у нас автостанция штат расширяет. Кассир сменный требуется. Оклад приличный. В Горький на рынок хоть каждый выходной можно бесплатно ездить. Да и еще многое — разное…

Доля знала, на что намекала Валька. В деревне давно говорили, что крутит она с шоферами напропалую. Каждый день вечеринки у себя дома устраивает. Патефон играет. Песни поют. Когда соседки пробовали стыдить ее, она только смеялась, отмахивалась:

— Не вашим мужьям головы кручу, вот и помалкивайте…

Доля представила себя за окошечком кассы. Незнакомые лица. В небольшом чистеньком зале разговоры, смех, ожидание перемен. Что-то словно сдвинулось в ее душе. Она посмотрела на свои распухшие, потрескавшиеся пальцы — никакой вазелин не помогал, на поломанные тусклые ногти, помолчала, потом спросила:

— Заявление писать?

— А это завтра в Горький поедешь. Там все бумаги и оформишь.

Так Доля распрощалась с фермой. Прошла последний раз по узкому проходу между стойлами, вдохнула густой сенный аромат вперемешку с нежным духом парного молока и заплакала. А когда вышла на залитую солнцем жаркую улицу, то сразу как-то забыла о прошлом. Стала думать о завтрашнем дне, и старые заботы отодвинулись куда-то, как когда-то футляр с трубой, словно затянулось все тонкой прозрачной ряской. Если ткнуть, можно порвать, а так воды не видно.

Новая работа было проста. Доля быстро научилась оформлять билеты, вечером сдавать выручку инкассатору. Несколько раз за ней пытались ухлестнуть шоферы, но Доля не обращала на их заигрывания никакого внимания.

Последний автобус приходил из Горького к вечеру. Обычно шофер оставался ночевать. Для таких случаев в маленькой комнатке стояла раскладушка, а утром в шесть отправлялся в обратный рейс. Доле можно было уходить, деньги она сдала и окошечко кассы задвинула счетами, но сидела, ждала Валю. В комнатку через счеты кто-то заглянул и мужской негромкий голос спросил:

— Билетик можно?

— Завтра приходите, — ответила Доля, не отодвигая счетов.

— Доля, а мне по блату.

Доля убрала счеты и увидела белые короткие брови, белые ресницы и мягкий взгляд голубых, почти прозрачных глаз. Она уже видела это лицо, эти короткие брови над прозрачными глазами. Она еще и не поняла, что сказала, но губы уже произнесли:

— Петр…

— Он самый, — сказал Петр. — Разрешите доложить — бывший лейтенант саперной службы, а ныне шофер первого класса Петр Бобров!

— Петя, — сказала Доля и вдруг с удивительной ясностью вспомнила, как он стоял на морозном зимнем дворе, и синие сугробы, и запах теплого хлева, и как она кинулась навстречу солдатской шинели, еще не видя лица, но думая, что это приехал с фронта Георгий. Доля глубоко вздохнула и встала. Она откинула с двери крючок и Петр вошел в маленькую комнатушку кассы.

Они сидели некоторое время молча. Петр улыбался неопределенно. Доля смотрела в окно. Потом Петр сказал:

— Завтра в шесть уеду. Но теперь всегда буду проситься сюда, на этот маршрут…

Вошла Валя. Она долго не могла вспомнить, кто это перед ней, а когда вспомнила, особого восторга не высказала. Только засмеялась и мечтательно проговорила:

— Ох, и дура я в ту пору была… Ну что, ко мне чай пить?

— Тогда я в магазин заскочу? — спросил Петр.

— Шуруй! — почти приказала Валька. — Шпроты я люблю.

Когда выпили по одной, Доле стало грустно. Она смотрела на Петра другими уже глазами: видела дряблость его щек, горькие морщины у губ, намечающиеся залысины. Пил он морщась, маленькими трудными глотками, но всякий раз приговаривал пословицы, прибаутки, хохотал над ними громче всех и поглядывал на Долю голубыми глазами настойчиво и нахально. Он рассказал, что дважды был ранен. После демобилизации сразу женился, да вышло так, что поторопился. Жена попала неряха и неумеха. Хотя боевой товарищ, тоже воевала. Деваться некуда — двое ребятишек уже, да к этому общая квартира, да все равно она не отстанет и жизни не даст. Он все больше и больше не нравился Доле, но потом после четвертой рюмки Петр замолчал, долго смотрел в стол и глухо спросил:

— Что, Доля, думаешь сейчас, а где тот скромный лейтенантик в скрипучей портупее? Нет его. Война его слопала — ам, ам… Сожрала молоденького лейтенанта вместе с новенькой портупеей… Осталось так — одна разлюли малина…

У Доли стало горько во рту. Ей вдруг захотелось прижать голову Петра к груди крепко-крепко и сидеть тихо, чуть покачивая его, как маленького. Что бы она говорила ему? Какие тихие нужные слова?..

Они вышли от Вальки поздно. Некоторое время стояли в темноте, ничего не говоря, вслушиваясь, как шелестит нежнейшими клейкими еще листочками березка. Не сговариваясь пошли вместе вдоль проулка и Петр взял Долю за локоть. Они еще некоторое время постояли у калитки. Потом Доля взяла его за горячую сухую ладонь и сказала повелительно:

— Только тихонько…

Так за руку она провела его через темные сени в свою комнатку. Не зажигая света быстро разделась и нырнула в прохладную постель. Вздрогнула, почувствовав, как рядом опустилось тяжелое мужское тело.

— А я всегда вспоминал тебя, — потом торопливо шептал Петр. — Всю войну, а после войны хотел приехать сюда, но потом узнал, что ты замуж вышла. Дождалась, значит…

— Дождалась…