в первом ряду оркестра. За ней сразу альты, потом баритон, потом Колька Курицын с басом и барабанщик. Перед ней, загораживая провал зала, чуть приподнимался на носки Степан Степанович. На лице его, серьезном и деловитом, горел двумя кругляшками румянец, глаза туманились. Из зала пахнуло на сцену теплым воздухом, лесным ароматом смолы. Темная елка упиралась верхушкой в потолок. Вокруг толпились девчата и парни, с интересом смотрели на сверкающую медь оркестра. Степан Степанович глубоко вздохнул и легко взмахнул руками.

«Ум-па-па… Ум-па-па… Ум-па-па…» — гулко заговорил бас. Затараторили, заспешили, вторя ему, тонкоголосые альты. Доля встретила взгляд Степана Степановича и, чуть не плача, вскинула трубу. Ей показалось, что это запела она сама — звонко, плавно, свободно. Поверх нотного блокнота она взглянула в зал. Первые пары закружились вокруг елки. Это она, Доля, подхлестывала их своей мелодией, веселила их сердца.

К середине вечера оркестр два раза повторил весь свой репертуар — вальс, фокстрот, польку, краковяк. После каждого танца собравшиеся в зале долго, с удовольствием хлопали музыкантам. Степан Степанович торжественно и с достоинством отвешивал короткий поклон, потом взмахом рук заставлял подниматься оркестрантов. В короткие перерывы ребята бегали в буфет и возвращались оттуда с каждым разом все возбужденнее и веселее. Потом Степан Степанович разрешил всем уйти со сцены в зал. Оркестр заменил баянист Михаил Буров. Он опускал бледное лицо почти к самым мехам, мечтательно полузакрыв черные глаза, дергал подбородком. Иногда улыбка вспыхивала и так же внезапно гасла на его толстых губах. Доля сидела рядом, вслушивалась в голос баяна. Почему-то ей пригрезилась большая поляна, заросшая белыми крупными ромашками. Ромашки клонил ветер. Неожиданно к ней подошел Колька Курицын, румяный, потный. Роскошный галстук его съехал набок.

— Долечка, — сказал он. — Разрешите, можно выразиться, пригласить вас на тур вальса…

Доля встала. По скрипучим ступенькам они спустились со сцены в зал. Улыбнувшись, Буров заиграл ту самую мелодию, которая так поразила Долю в тот осенний вечер. К нему шагнул Степан Степанович. В руках он держал трубу. В ней отражались блики света. Труба показалась Доле литой из золота.

Степан Степанович поймал взгляд Доли, улыбнулся и чуть заметно кивнул. Потом облизал губы и поднял трубу. Доле казалось, что мелодия захлестывает зал, как вода в половодье, разорвав плотину, заливает луга. Она подхватила ее, закружила, понесла стремительным течением, и хотелось плакать, и смеяться, и чувствовать себя веселой, и грустить — и все это сразу навалилось на Долю. У нее перехватило дыхание, и слезы выступили на глазах.

Колька Курицын понял это по-своему. Он теснее прижал к себе Долю и горячо задышал в ухо:

— Долечка, я провожу тебя сегодня…

— Не надо…

— Но ведь я ничего такого. Просто нам по пути, и я хотел…

— Нет.

— Я понимаю… Герка был моим другом, но ведь я ничего плохого и не думал.

Это было первый раз, когда имя мужа, произнесенное в ее присутствии, не заставило Долю сжаться от боли. Она подумала об этом с удивлением. В эту самую секунду все зашумели и из приемника раздался звон курантов. К Доле протиснулся Степан Степанович и, церемонно пожав ей руку, пожелал счастья в наступившем Новом году.

Никогда раньше не приходила в деревню весна так внезапно и яро. Сразу осели высокие сугробы. Почернели дороги. Дальние леса налились фиолетовой дымкой. Со склонов холмов хлынули коричневые бурливые ручьи. А ночью Доля проснулась от пушечных выстрелов. Прямо на нижнюю рубашку накинув полушубок, она надела на босу ногу старенькие чесанки и выбежала из дома. С откоса в рассветном дымчатом свете было видно, как двигаются по Суре льдины. Между ними чернела вода. Полыньи то образовывались, то исчезали. Льдины сталкивались, хрустели, неожиданно вздувались горбами, вставали на дыбы и лопались с оглушающим звуком. Доля долго смотрела на ледоход, не чувствуя сырого воздуха, пока не продрогла совсем.

В середине дня на ферму на своем бензовозе заехал Колька Курицын. Он был без фуражки. Телогрейка нараспашку. Из-под расстегнутого воротника розовой в белую полоску косоворотки торчали кудрявые жесткие волосы.

— Привет, дорогие и милые женщины! — крикнул он. — Рад, как всегда, вас видеть! А вы?

Вот уже который год после службы в армии Колька ходил холостым. У его родителей был хороший полукаменный дом. Сам он работал шофером. Отличался добродушным характером. Незамужние девчонки теряли от его шуток и намеков голову, да и замужние посматривали благосклонно. Колька знал это и держался всегда весело и уверенно. Он, картинно подбоченясь, стал в дверях фермы, покуривая папиросу «Казбек».

— Доля, кончай работать! — приказал он. — Все договорено с начальством. Меня за тобой Степан Степанович прислал. Говорит — доставь!

— Зачем? — спросила Доля.

— На ту сторону Суры всем оркестром поплывем, — небрежно ответил Колька и кивнул в сторону Суры, по которой все шел лед. Иногда до фермы доносился скрежет и грохот. Сырым промозглым ветром тянуло оттуда.

— Так ледоход же. Да и зачем?

— Садись в кабину — все расскажу.

Доля быстро переоделась во все чистое и села в кабину.

— В Красном поселке старый большевик умер. Решили его с оркестром торжественно хоронить, — сказал Колька. — Как и полагается в такой ситуации.

— А ледоход?

— Подумаешь, ледоход. На весь район — один наш оркестр, а тут такое дело. Разве Степаныч откажется? И нас попросил рискнуть — мы согласились. А ты?

— Поплыву, раз все решили.

— За что тебя люблю, — засмеялся Колька. — За краткость речи…

Под солнышком на клубном крылечке грелись ребята. Инструменты лежали тут же в куче. Доля подошла, поздоровалась, молча села на сухую, нагретую солнышком ступеньку. Ребята курили, лениво перебрасывались словами, смотрели сквозь короткий проулок на ледоход.

— Сейчас Степаныч притопает, и тронем, — сказал Колька.

— По нас бы по самих потом оркестр отходную не сыграл, — лениво пошутил кто-то из ребят. — Перевернет лодку, а еще хуже — льдом раздавит, а вода холодна… Не долго пробарахтаешься…

— Степанычу, ему что? В ГАБТ его не взяли… Терять ему нечего, разве только трубу, — хохотнул парень.

— Болтаешь, трубу… А что, тебе известно, почему его в театр не взяли? — нахмурился Колька Курицын.

— Закладывает, вот и не взяли.