— Тогда я и женился сразу. На первой, которая попалась. Да получилось, что сам попался… Да мне уж как-то и все равно. Одно слово — разлюли малина.

— Молодой ты еще совсем.

— Нет. Не молодой я, — с горечью проговорил Петр и сглотнул. — Разве после такой войны молодым останешься? Только лицо без морщин, а волосы глянь — седые. И здесь, наверное, поседело. — Он взял Долину ладонь и осторожно положил себе на грудь. Она услышала кожей ладони толчки его сердца, и сразу жалость горячая до слез заставила ее прижаться к нему и прошептать что-то быстрое, непонятное, печальное.

— Жалеешь меня, — сказал он. — А жена моя не жалеет. Мне, говорит, на фронте еще труднее было, чем тебе. У тебя, говорит, мужицкая сила, а я женщина…

Они помолчали, потом он опять заговорил. Слова ронял неторопливо. Так говорят о выстраданном, давно продуманном, но не высказанном — некому было или просто еще не пришло время.

— Художником мечтал быть… Смешно сейчас вспомнить, только и думал о красках да бумаге. Спать лягу, пригреюсь и вспомню, что завтра днем опять рисовать можно будет, — и счастлив. А сейчас перегорело все… Взял один раз бумагу, карандаш — чужое… Словно и сам я человек чужой…

— Да разве можно так-то, — испуганно сказала Доля. — Оттаять тебе надо… Ведь и счастье в жизни есть.

— Может, и есть, только не про нашу честь…

— А сначала таким мне веселым показался. Правда, что Разлюли малина…

Петр молчал.

Теперь они встречались почти каждый раз, когда Петр приезжал в деревню. Доля чувствовала, что он словно отходил в ее присутствии. Она ничего особенного не говорила ему, чтобы развеселить, но Петр приходил к ней, и она видела, что он даже лицом светлел, когда встречал ее. И она все чаще думала о нем, ждала, чтобы он приехал, хотела, чтобы он пришел к ней. Вечерами сидела дома, а вдруг он задержался в дороге — мало ли что случается с автомашиной — и сейчас она услышит скрип двери в сенях и его неуверенные шаги в темноте, потом он будет нашаривать ручку и, мигая от света, ударившего по глазам, шагнет через высокий порог в комнату.

Они подолгу разговаривали. Доля пила маленькими глотками приторно сладкий зеленого цвета ликер, который привозил из города Петр, смотрела на него внимательно, добро. Однажды он сказал:

— Доля, ты так смотришь на меня, что мне заплакать хочется.

— «Почему заплакать?» — подумала она, но не спросила.

Как-то раз они разговорились о Вальке. Петр косо улыбнулся, сказал, как плюнул:

— Легкая она. Сладкая, да после такой только горечь остается. Такие один раз в жизни думают, когда уже и поправить ничего в жизни нельзя…

— Неправильно ты говоришь, — заступилась за подругу Доля. — Осуждать легко, а ты думаешь ей как? Разве может молодая, здоровая, добрая баба без мужа жить? Ей бы мужа хорошего, так не было бы, наверное, счастливее этого человека…

— А тебе? — с трудом, словно у него пересохло горло, спросил Петр.

— Каждая женщина будет счастлива с хорошим человеком, — ответила Доля.

С этого вечера в их отношениях появилось что-то новое. Петр словно думал все время над чем-то, хотел и не мог решиться. Доля не подталкивала его, не вызывала на откровенный разговор. Она и сама еще не решила для себя, что с ней происходит, что ее гонит к женатому человеку. Может, тоска? А может, боязнь длинных пустых вечеров, когда кажется, что вся жизнь уже позади, и не верится, что впереди еще целая вереница дней? А может быть, все объяснялось жалостью к Петру. Ведь только она одна чувствовала его горе. Только она одна видела, как он одинок и как нуждается в сострадании. Она никогда не думала о его жене, о его детях. Она не видела их и представляла себе как что-то абстрактное, лично ее не касающееся и далекое.

Случилось все под Новый год. Доля с утра натаскала из далекого колодца воды для щелока, жарко натопила к вечеру маленькую баньку. Банька была по черному и чтобы дым вытягивался, она широко открывала дверь. Доски пола поэтому выстудились, были холодны, а на полке в узком пространстве между черным от сажи потолком и выскобленными добела досками воздух был раскален так, что обжигал уши. Фонарь стоял на полу за кадушкой с холодной водой, в которой плавали куски снега. Иногда Доля тяжелым ковшом доставала ноздреватый кусок и растирала лицо. Становилось прохладнее.

Потом она вышла в предбанник. Обшитое тесом маленькое пространство не отапливалось. Сквозь щели в стенах синел вечер. Но Доля не спешила одеваться, сидела на маленькой скамеечке. На пол она заранее настелила соломы, которая переливалась под светом «летучей мыши» словно золотая.

Вдруг заскрипел снег под чьими-то быстрыми шагами. Доля не успела даже полотенцем прикрыться, как легкая дверь скрипнула и в узкое пространство шагнула невысокая женщина. Лицо ее бледное с темными глазами было незнакомо. Женщина медленно оглядела Долю с ног до головы, тонко сказала:

— Хороша… Очень хороша… Да одевайся, а то простудишься…

Доля молча стала одеваться, поспешно натягивала на сырое тело рубашку, кофту, юбку. И только надев валенки, она почувствовала себя увереннее и спросила:

— Кто вы? Зачем вы сюда?..

— Можно подумать, ты не догадалась, — опять тонко, даже жалобно проговорила женщина. — Что Петр не рассказывал про меня?

Они шли по узкой тропке в высоких сугробах через молчащий сад. Яблони до нижних ветвей были занесены снегом. Он синел под луной, сверкали снежинки, но в тени был черен. На задах во всех баньках краснели маленькие в ладонь величиной окошечки. Доля несла в руках узелок с грязным бельем, а женщина взяла фонарь. Она шла на шаг впереди и свет метался по тропке от Долиных ног к ногам женщины, жены Петра. Так вот она какая, нелюбимая, постылая, как пудовая гиря висящая на ногах Петра женщина. Злое чувство шевельнулось в Доле. Притащилась прямо в баню. «Хороша… Очень хороша…» «Да, хороша… Да, очень хороша… И Петр меня любит… Меня, а не тебя…»

Они остановились у крыльца. Стояли молча. Потом женщина улыбнулась:

— Может, пригласишь?.. С легкого пару-то чаевничать будешь… Да