заработал мотор, потом стал удаляться вдоль улицы и стих где-то у клуба. Заплакал, завозился в люльке Герка. Доля подошла к нему, сменила пеленки, завернула его в легкое одеяло и вышла на улицу. Герка был такой легонький, она почти не чувствовала его веса. Доля прошла через огород и сад к обрыву. По тропке вышла на дорогу, ведущую вниз по крутому спуску к Подлужью. Дорога была узкой и так круто падала вниз, что по ней совсем не ездили автомашины и очень редко упряжки. Между колеями рос зверобой, выбрасывал стрелки подорожник, стелилась низкая мягкая ромашка с желтыми шариками цветов.

Доля села на землю и смотрела, как медленно темнело за Подлужьем, озером и дальним зубчатым лесом небо, сквозь темноту проступали звезды. Земля была теплая. Ребенок сквозь тонкую байку грел ей грудь. Потянул откуда-то из-за реки ветерок, принес запахи травы, водорослей, грибницы, сырого песка. Крикнула пронзительно ночная птица. И вдруг Доля вспомнила то утро, когда они гнали с ночного лошадей и как Герка уронил ее на траву, а потом сказал: «Мне так подумалось, что я и не тебя вовсе обнимал, а саму землю…» Доля заплакала, легко, не вытирая слез, чувство острое и ни с чем не сравнимое охватило ее всю. Доля слышала, как могучая сила теплой весенней земли переливается в ее тело…

КАК ДАЛЕКО, КАК БЛИЗКО

Я открыл глаза и посмотрел в окно. Было еще слишком рано, чтобы вставать. В последнее время я часто просыпаюсь ночью и лежу без сна до утра.

Прошлым летом напротив окна построили пятиэтажное здание. Серая глыба из бетона и стекла, опоясанная узкими полосами серебристого металла. Крыши у глыбы нет. Верх как стол. Раньше, открывая глаза, я видел крону дуба — зеленую, золотую, черную. Дерево срубили, потому что оно мешало строителям. Теперь, просыпаясь, я вижу серую ребристую стену. А раньше здесь рос дуб, могучий красавец.

Я посмотрел на часы. Светящийся циферблат был вделан в чугунную кисть винограда. Часы подарили друзья на тридцатилетие. Чтобы они своим тиканьем напоминали мне о том, что время быстротечно.

Я снова взглянул в окно. Проклятая стена! Не видно даже неба. «Вот бы взорвать эту стену», — подумал я. Подложить ящик динамита и поджечь бикфордов шнур… Я вспомнил, как около девяти часов сплошной человеческий поток устремляется к зданию, закипая у дверей водоворотами. Это служащие. За ребристой стеной они работают. Да и в конце концов стена красива — стекло, металл, бетон. Веяние времени!

Я протянул руку и нащупал пачку сигарет. Сухо выстрелила зажигалка. Слабый огонек дрожал, по краям его вспыхивали еще заметные голубые искорки. Я вытянул руку. Теперь пламя казалось красным, как рыбацкий костер, если на него смотреть с другой стороны Суры. Как костер из моего детства.

В первый раз я увидел дядю Сашу, когда мне было совсем еще мало лет. Я помню, что соседка по городской квартире Клава называла меня несмышленышем. Она отдыхала после ночной смены и погибла в первой бомбежке. Мама была в это время в цехе, а я в детском садике. Когда мы вернулись домой, то вместо двухэтажного корпуса лежал огромными кучами, весь в розовой грязи, щебень. Пламя уже погасили. Только, когда порывами дул легкий июльский ветерок, над щебнем, как дым, крутилась пыль.

Мама долго стояла, не двигаясь, крепко сжав мою руку. Мне было больно и неудобно, но я молчал. Потом она пролезла под хлипкое веревочное ограждение, нашла палку, долго копалась в мусоре и неожиданно нашла моего большого плюшевого медведя. Он был совершенно целый, только на одной лапе его темнело похожее на пятак пятно сажи.

— Держи погорельца, — судорожно глотнув, сказала мама, и мы не оглядываясь пошли от бывшего дома, где мы жили в большой коммунальной квартире с соседкой тетей Клавой.

Через несколько дней мы переехали в далекий районный центр, небольшую деревню из двух пересекающихся улиц или порядков, как их здесь называют. Сверху, с косогора, порядки напоминали огромный самолет. В центре поросла пахучей ромашкой площадь. Напротив тянулись ряды базара. Разделяла их огромная деревянная арка. По праздникам ее украшали еловыми ветками и лозунгами. Нижний конец одного из порядков упирался в узкую речушку. Кто-то назвал ее Гремячкой, хотя своим тихим норовом она ни в какой мере не соответствовала столь устрашающему названию. Правда, быстрыми веснами она разливалась широко и обязательно сносила плотину у мельницы. Но это происходило не от буйства речного характера, а от плохой крепости наспех сляпанной, укрепленной тонким плетнем плотины. Вечным оставался только старинный коуз с зелеными змеящимися водорослями на дне.

Мама сняла угол в небольшом пятистенном доме у Гусельниковых. Хозяин Иван Дмитриевич, или, как его звали в деревне за странное пристрастие к кислым яблокам, — Кислям, уже отвоевался. Вернулся он в деревню с пустым левым рукавом, неделю пил самогонку, рассказывал про бои, а теперь работал в райвоенкомате конюхом. Иван Дмитриевич и помог маме поступить туда же секретаршей.

Дядя Саша занимал в районе немалый пост. Он был военкомом.

Примерно за год перед отъездом в деревню мама получила с Дальнего Востока, где мой отец служил в Тихоокеанском флоте, длинное письмо на желтой японской бумаге. Она читала его вслух еще живой тогда соседке Клаве, всхлипывала, сморкалась, смотрела на меня и глухо бормотала:

— Сиротинушка ты теперь моя… Бросил нас твой отец, покинул!

Я не понимал всего происходящего, но чувствовал, что это нехорошо, печально, и пускался в рев. Клава, глядя на меня задумчивыми глазами странного, какого-то розоватого цвета, восхищенно говорила:

— Маленький, а понимает. Горе все понимают — и большие и маленькие…

Мама часто оставалась в военкомате дежурить. Тогда Кислям брал меня тяжелой ручищей за плечо и отводил к ней. Дочь его Катя, поглядывая на отца усмешливо и хитро, спрашивала:

— Зачем мальчонку-то трогаешь, отец? Пусть поиграется дома. Чтой-то ему в государственной учреждении делать? — Она косилась на меня, подмигивала и добавляла: — Чай, там и без него управятся…

— Молчи, дуреха, бесстыдливая, — сурово и непреклонно отвечал Кислям. — Горе от ваших кровей-то сумасшедших. Ни работа вас насчет мужика не ломит, ни война…

Война шла от деревни где-то далеко.