что от его слов и рук, крепко лежащих у меня на плечах, я стал сильнее и увереннее.

— Ну, — сказал дядя Саша. — Кто с ним дрался? Давай выходи. Ногами не пинаться. За шею не хватать. Не царапаться. Бить кулаком.

Он сделал шаг в сторону, и я, сбычившись, выставив вперед кулаки, шагнул к Криволапому. Я вдруг понял, что мне совсем не страшно. Размахнувшись, я ударил воздух. Криволапый быстро наклонил лобастую голову и сунул костяшками мне в губу. Но я теперь не закрывал глаз. Следующий мой удар был точнее. Под глазом Криволапого вспыхнуло большое розовое пятно.

Минут через пять Криволапый отступил и быстро сказал:

— На сегодня хватит. Взопрел я. Мирись-мирись, больше не дерись.

— И еще раз увижу ваши драки, — строго проговорил дядя Саша, — выдеру всех по первое число…

Он взял меня за руку, и мы пошли с ним нога в ногу к дому. Шли мы молча, но я чувствовал, что дядя Саша доволен мной. Я изредка поднимал голову и смотрел на него. Он ловил мой взгляд. Губы его вздрагивали в улыбке.

Я почувствовал, что люблю его.

Ссорился дядя Саша с мамой чрезвычайно редко. Может быть, поэтому я запомнил почти все их размолвки. И без того смуглое лицо дяди Саши быстро темнело. Маленькие темно-серые глазки виновато моргали. Он ходил по комнатам, стараясь скорее помириться с мамой. Она гордо отворачивалась от него и поджимала губы, хотя почти всякий раз виновницей ссоры была именно она.

Первый раз они поссорились из-за американского барахла. Вернее, из-за одного почти нового платья чудесного небесно-голубого шелка с целым рядом мелких перламутровых пуговок.

Как-то раз под вечер в дребезжащей полуторке с чурками в кузове и газогенераторными круглыми печами по бокам кабины из Горького привезли кучу поношенного барахла. Это была помощь, присланная из Америки какой-то благотворительной организацией. Предназначалась она семьям погибших в боях русских воинов.

Мама сразу приметила в куче брезентовых джинсов, курток с вытертыми воротниками, застиранных рубах голубое платье. Оно лежало там как королевская мантия среди рубищ нищих. По маминому лицу прошел румянец. Он стал еще ярче, когда она, натянув платье, повернулась перед зеркалом.

— Как влитое, — всплеснула руками Катя. — Вот красотища-то! Забери его себе. Зачем такое платье в деревне-то бабам! Картошку, что ли, копать…

Поглаживая пуговки, мама красноречиво взглянула на дядю Сашу.

— Скинь и брось обратно в кучу, — коротко сказал он.

— Я свое какое-нибудь вложу, — просительно проговорила мама. Она положила руки дяде Саше на плечи и заглянула снизу вверх в глаза.

— Я больше повторять не собираюсь. Положь на место.

— Что за глупый принцип?

— Положи! — заорал дядя Саша. — Чтобы я, коммунист, из-за какой-то дрянной тряпки… совесть свою поганил! Положь и чтобы больше разговору не слышал я!

Катя, пятясь задом, нащупала ручку и, как ошпаренная, выскочила за дверь. Мама, обиженно всхлипывая, быстро сняла платье и бросила его в кучу.

Почистив электробритву, я засыпал в кофейник кофе, а сам пошел в ванную комнату. В Алма-Ате в водопроводе удивительная вода. Я не видел такой больше ни в одном городе. Она совершенно не пахнет хлором, прозрачна до голубизны, и холодна, как лед.

Выпив кофе с бутербродом, я закрыл чемодан, проверил, не забыл ли выключить газ, и вышел. До горагентства, откуда идет в аэропорт экспресс, от моего дома рукой подать. Мне надо пройти по Комсомольской, потом через центральный сквер подняться до улицы Кирова и через два квартала я на остановке экспресса.

Утренние прозрачно-голубые горы нависали над городом. Улицы были гулкими и пустынными. Редкие черные фигуры дворников маячили только в разных концах площади перед Домом правительства. На широких ступенях сверкали лужи. Воздух шелестел от бегущей в каменных арыках воды.

Я медленно шел через аллею. Под подошвами, как свежий снег, поскрипывал мокрый песок. С центрального цветника резко и сильно пахло последними розами.

На автобусной остановке стояло несколько человек. Лица у всех со сна были серые, усталые. Все молча смотрели на угол дома, из-за которого должен был появиться автобусик с изображенными на переднем стекле крупными буквами — «ЭКСПРЕСС».

— Вечно они опаздывают, — недовольно проговорил высокий мужчина в элегантной шляпе и с большим портфелем, на крышке которого блестела монограмма.

Никто его не поддержал. Каждый был углублен в свои мысли. Я смотрел на темные окна «Агентства» с грубо намалеванными на стеклах стюардессами. Тогда мы вместе брали билет на один и тот же самолет и никто вокруг не знал, что мы ВМЕСТЕ. Мы делали вид, что случайно встретились у кассы и нам от нечего делать просто приятно поболтать об общих знакомых.

…Какой я был тогда самоуверенный дурак! Я смотрел на нее, как на свою собственность, и думал, что вот стоит передо мной самая красивая женщина в университете, все на нее оглядываются, а она смотрит только на меня, потому что влюблена в меня, у нее есть муж и ребенок, а она любит меня, студента, и мне это в общем-то не так уж и важно, а просто интересно, захватывающе интересно, потому что начинается настоящий роман с красивой замужней женщиной…

— Наконец-то катит, — сказал владелец портфеля с монограммой.

Вывернувшийся из-за угла голубой автобусик лихо тормознул около нас. Все места были заняты.

— Безобразие, — пыхтел владелец портфеля, сгибаясь, чтобы пролезть в низкую дверь.

Завязалась легкая перебранка, которая возникает всегда, когда люди устали ждать, недоспали, озябли. Я поставил чемоданчик у выхода и сел на него, опустив ноги на нижнюю ступеньку. Получилось удобно.

«Экспресс» фыркнул и рванул с места. Замелькали знакомые улицы. На остановках дожидались автобуса первые пассажиры. Промелькнуло здание центрального универмага. Автобус повернул и помчался по пыльному, уже забитому автомашинами проспекту. Здесь даже на рассвете пахло бензиновой гарью.

Начались пригороды с черешневыми садами и стройными пирамидальными тополями у горизонта, где синели распаханные поля табаксовхоза. Я ездил туда в выходные дни к своему другу. И всегда проезжал мимо памятника погибшим…

Хотя война и шла где-то далеко, но все чаще и чаще она наведывалась в нашу глухую деревню. Мне навсегда