— Ну, и работает. Разве так медленно работают? Люди ждут, а она копошится…

— Успеете, — лениво ответила киоскерша. — Первый самолет улетает через сорок минут. Тише едешь, дальше будешь.

И тогда я вспомнил, как мы на лошадях спускались зимой санным путем по замерзшей Волге в Горький.

Было это перед новым годом. Дяде Саше пришел приказ о демобилизации. Из армии возвращались полковники и подполковники, которые выросли в войну и ничего, кроме войны, не знали. Им была нужна работа. И все те тыловики, кто занимал по военкоматам различные посты, вынуждены были уступить место.

Санная дорога, долгая дорога. Собираться начали за неделю: пересмотрели всю упряжь, розвальни оббили новой кошмой. Мама нажарила свинины, наварила вкрутую множество яиц, картошки, напекла из грубой муки толстых лепешек. В среду в шесть часов утра меня разбудили, сонного одели во множество одежек, сверху натянули нагольный полушубок, терпко пахнущий овчиной, и вывели на улицу.

— Градусов тридцать, никак не меньше, — вздохнул Кислям.

Меня усадили, прислонив к толстой спине Кисляма, укутали ноги сеном, подняли воротник. Сбоку уселся дядя Саша, а в ногах устроилась мама, такая же укутанная и неуклюжая, как все.

— Ну, как говорится, с богом, — сказал дядя Саша. Голос его подозрительно дрогнул. Мама тихонько плакала.

Поезд наш из трех саней медленно выехал со двора на середину пустынной улицы. Синели сугробы. Над крышами стояли прямые сиреневые столбы дыма. Через окна пробивались слабые желтые огоньки. Только в нашем доме окна были черными. Мы все дальше и дальше уезжали от военкомата, потом повернули в проулок. Промелькнули плетни из тонких жердей, темный кустарник. Я закрыл глаза, а когда открыл их — деревня наша лежала черными кубиками среди огромного белого поля. Кубики постепенно слились в темное пятно и уже нельзя было понять, деревня это или небольшая рощица раскинулась по косогору.

Это было мое первое расставание…

В самолете я не думаю ни о работе, ни о новой книге, которую я все еще не написал и вряд ли напишу. Я о многом думаю в самолете проще и суровее. Поэтому мне всегда хочется быть одному, без соседа, который обязательно будет пытаться завести с тобой беседу. Он поговорит о погоде, о стюардессе. Это в лучшем случае. В худшем он начнет рассказывать старые анекдоты или о том, какие у него замечательные знакомые женщины.

От старых журналистов я слышал, что иногда вот такие случайные встречи могут натолкнуть на отличный материал. Не знаю. Может быть. Но я всегда сажусь в хвост на самое последнее кресло, где сильнее укачивает. Но зато мне часто удается таким образом избежать попутчиков.

— Почему вы заняли такое плохое место? — спросила меня стюардесса.

— Мне нравится здесь, — довольно резко ответил я.

— Но самолет почти пуст, — мило улыбаясь, возразила стюардесса. — Вы можете выбрать более приличное место.

— Мне нравится здесь, — повторил я. Мне не хотелось обижать девушку, кажется, ее зовут Люся. Да, правильно, Людмила. Так она представилась в начале рейса.

Я посмотрел ей вслед, как она, стройная, затянутая в свою голубую форму, идет в нос самолета. Девушка почувствовала мой взгляд, оглянулась и кивнула мне. Я закурил и стал смотреть на круг иллюминатора. О детстве больше не думалось. Я прикидывал, что бы вспомнить мне сейчас, о чем бы помечтать, но ничего не получалось. Мечтать стало вообще очень трудно. Я просто разучился. Я посмотрел в проход между креслами и увидел, как ко мне движется стюардесса с пачкой журналов.

«Этого еще не хватало», — подумал я.

Стюардесса остановилась около моего кресла, улыбаясь сказала:

— Я вижу, у вас бессонница. В самолетах это нередкое явление. Многие плохо переносят полеты…

— Это, конечно, ужасно. Но вы зря принесли мне журналы. Я не люблю читать в полете…

— И даже свои рассказы? — улыбнулась стюардесса.

Я растерялся, подумал, что все-таки она втянула меня в разговор, и разозлился. Девушка ждала ответа. Не дождавшись его, она засунула всю пачку журналов в карман, предназначенный для вешалки, и опустилась рядом в свободное кресло.

— Вас не удивило, что я вас знаю? — спросила она.

— Удивило.

— Я видела вас по телевизору. Вы рассказывали о поездке на Мангышлак.

— Я никогда не был на Мангышлаке.

— Я запомнила вас, потому что мне несколько раз самой пришлось летать туда в экипаже.

— Приятная прогулка, — сказал я. — Туда и обратно.

— Приятная, — засмеялась Люда. — Не дай больше бог получить туда наряд. Каторга, а не рейс.

— В Сочи летать, конечно, приятнее.

— Конечно, приятнее! Но больше всего я люблю рейсы в Ленинград…

— И в Москву, — подсказал я.

— В Москву уже нет. Раньше я любила летать в Москву больше, чем в любое другое место. Теперь уже нет.

— Романтическая история?

— Между прочим, если вам не лень, прочитайте мое сочинение. Я написала рассказ. Мне давно хотелось показать его кому-нибудь из людей знающих, но все как-то руки не доходили. А уж если на откровенность, то просто я стеснялась. Рассказ написан так, для себя. Но если вас это не затруднит, прочтите… Может быть, тогда заснете…

— Несите свой рассказ, — сказал я. В конце концов просто невежливо все время говорить женщине «нет».

Через несколько минут Людмила принесла толстую тетрадь в дерматиновом переплете. Обычно в такие тетради студенты записывают свои лекции. Тетрадь на сгибах потерлась.

— Обещайте, — сказала она. — Обещайте мне, что будет все что угодно, только не смех. Смеяться не надо.

— Ладно. Смеха не будет.

Она протянула мне тетрадь и как-то по-новому посмотрела мне в лицо, как будто между нами протянулась невидимая ниточка, делающая нас сообщниками, людьми, близкими друг другу. Я быстро пролистал тетрадь. На первой странице крупно было выведено и подкрашено красным карандашом: «Здравствуйте, стюардесса! Прощайте, стюардесса!»

Где-то в середине я прочитал строчку:

«Наташа сказала:

— Бросьте мне ваши фигли-мигли. Не надо врать! Только не надо врать. Просто не надо врать!»

— Фигли-мигли это, конечно, находка, — лениво проговорил я.

— Ну и что? —