того самого момента, когда я пожал ее протянутую руку. И вот теперь заметила, что со мной происходит непонятное…

… В Москве наши пути расходились. Дальше Ена отправлялась поездом в Пензу к матери, собиралась оставить там на десять дней дочь. Я летел в Горький. Мы условились с Еной заранее. Она говорит матери, что едет к университетской подруге. Я дома говорю, что проездом заскочит ко мне однокурсница.

Я знал, что дядя Саша все поймет, а за маму побаивался. Но желание провести с Еной наедине несколько дней в деревне, где ее никто не знал и никто никогда не узнает ни о чем, ни от кого не скрываться и никому не лгать, победило мои сомнения.

… — Я, когда соберусь, дам тебе телеграмму, — сказала Ена. — И ты обязательно встретишь меня? Ладно?

— Ладно, — сказал я. — До деревни мы поплывем пароходом.

Тогда я ее еще не любил, не знал, какой я человек, и поэтому мне казалось, что меня ничто не остановит.

В очередь для регистрации билетов Ена стала за мной. Она не поздоровалась, только чуть сморщила брови, и дрогнули у нее уголки крупных губ. Рядом с Еной стояла свекровь. Она держала за руку маленькую задумчивую девчушку.

Я взглянул на высохшее коричневое лицо старой женщины. Мы встретились взглядами. Мне показалось, что она все про меня знает и ненавидит меня за то, что я отбил у ее сына жену. Стало не по себе. Все время казалось, что старуха смотрит мне в затылок холодно, жестко и презрительно. Я не выдержал и резко оглянулся. Старуха, наклонившись к девчушке, поправляла на ней кружевной воротничок.

В самолете, когда Ена опустилась рядом и пожала мою руку, я сказал:

— Такое впечатление, что твоя свекровь знает меня…

— Может быть, — легко ответила она. — Кто-то уже донес им, что я влюбилась в студента. Но в кого — они вряд ли еще знают. Когда я ходила к тебе, то всегда смотрела. Никто не следил.

— Какая ты предусмотрительная, — усмехнулся я.

Ена внимательно и как-то странно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Прости, — я положил ей на плечо руку.

— Ничего, — сказала Ена.

В Домодедово на автобусной остановке мы расстались, договорившись вечером встретиться около «Националя».

Быстро рассказав своим дальним родственникам, каких новых успехов достиг в жизни молодой человек по имени Валентин, я принял ванну, надел чистую сорочку и, наскоро попив московского чайку, выбежал на улицу.

Мне ни разу не пришлось долго жить в Москве, но всегда я выхожу на ее улицы с чувством радости, так же я встречаюсь после долгой разлуки со своим селом, где вырос, где прошла моя юность.

На метро от Курского вокзала я доехал до площади Революции. Поток людей вынес меня из прохладной гулкости подземных залов на жаркую, просторную, полную шороха автомобильных шин и подошв улицу.

У «Националя» я сразу увидел Ену. Она стояла в легком белом платье. По загару можно было подумать, что она только что вернулась из Сочи. Какое-то время я стоял в отдалении и смотрел на нее. Я смотрел так пристально, что у меня закружилась голова. Наверное, в эту минуту, как писали древние, и спустил тетиву своего лука пузатый младенец Амур.

— Куда пойдем? — спросил я, подойдя к Ене.

— Куда хочешь, — ответила она и прижалась ко мне плечом. Страсть, желание, гордость собой, предчувствие необычного счастья пронзили меня. Мне казалось, что мы с Еной одни во всем мире. Я не видел ничего, кроме ее серых, в рыжих точках, зрачков.

Лифт поднял нас в кафе «Огни Москвы». Мы долго сидели там за крайним столиком. Далеко внизу улица шумела горной речкой. Темнело. Наливался плотной синевой горизонт. Вспыхивали, по какому-то одним им ясному закону, золотые точки городских огней.

Мы почти не разговаривали. Цепляя торчащую в бокале соломинку зубами, Ена смотрела на меня неясными, непонятными мне глазами и изредка улыбалась. И вот тут, в кафе, под шум вечернего огромного города, под пьяный гомон сидящих за соседним столом красавцев грузин я понял, что люблю Ену.

Потом я провожал ее до автобусной остановки. Мы шли по тротуару. С одной стороны лежала Красная площадь, а с другой тянулись витрины ГУМа. Наши фигуры слабо отражались в стеклах магазинных витрин. Почему-то было темно и безлюдно. Я остановился, повернул Ену лицом к себе и поцеловал в губы.

В эту минуту из темноты нам навстречу вынырнула наша сокурсница Танька Шаповалова. Это было так неожиданно и невероятно, что мы машинально сказали друг другу «здравствуй» и разошлись. И только минут пять спустя Ена вскрикнула и захохотала.

— Ты заметил, какие у нее были глаза? — спрашивала она меня. — Нет, ты только представь себе… За тыщи верст от Алма-Аты в Москве ночью нас встречает сокурсница. И в какой момент? Когда мы целуемся…

Потом она сразу погрустнела.

— А вообще-то я напрасно смеюсь. Это нехорошая примета…

— Не бойся. Все будет хорошо, — сказал я. — Причем тут приметы? Танька не проболтается. Я буду ждать от тебя телеграмму.

— Да, — сказала она. — Жди… Обязательно жди… Я потом спрошу у тебя, ждал ты или нет…

Открыв глаза, я увидел, как вспыхнули красные буквы: «Не курить», «Пристегнуть ремни».

— Прилетели, — с облегчением подумал я. — Здравствуй, твердая земля…

Щурясь на солнце, которое висело низко над линией горизонта, Людмила стояла у выхода.

— До свидания, стюардесса, — сказал я.

— Счастливо… Через три дня я снова прилечу. У нас здесь будет отдых. Целые сутки… — она подождала, глядя на меня. Я молчал. Тогда она спросила:

— Вы в какой гостинице остановитесь?

— «Иртыш», — ответил я. — Я всегда там останавливаюсь…

— Я позвоню вам, — она улыбнулась. — Можно?

— Обязательно позвоните. Я постараюсь до этого времени прочитать ваш рассказ… Начало мне понравилось…

Она поняла меня, но сделала вид, что не поняла и опять улыбнулась.

В гостинице я назвал свою фамилию. Телеграмма, бронирующая мне номер, лежала перед дежурной, я видел ее через небольшое окошечко.