— Куда это тебя, бабуся, на ночь-то глядя понесло?..

— И не бай, родименький мой, — долго разматывая платок, заговорила бабка. — Ты мне только сперва скажи — много ль возьмешь-то, а то я ведь вылезу да государственную машину дождусь…

— Да ничего, бабуся, не возьму, — ответил шофер.

— Ну, коли так, спасибо тебе, бог тебя спасет.

— Спасет, спасет, — согласился шофер. — Но куда все-таки путь-то в ночь держишь?

— Да, чай, на суд, — ответила бабка и добродушно, даже с удивлением каким-то добавила: — Самогонщица я…

Славка фыркнул. Сдержанно засмеялся шофер.

— Когда, чай, в Тынце район-то был, то близко, а теперь в Лысково за какой справкой добираться не ближний свет, — пожаловалась бабка. — Все переделывают, все, чай, перестраивают, лихоманка их не берет и болтуна этого…

— Какого? — спросил я.

— Какого, какого, да, чай, председателя колхоза нашего…

Славка опять фыркнул.

— Приторговываешь, что ли, самогоном-то? — спросил шофер.

— Да кабы на продажу, а то сыну свадьбу справляли. Гостей полдеревни, а государственной водки где я им напасусь, ну, и насоветовала мне одна. Я и наварила, а за невестой-то раньше участковый ухаживал, гуляла она с ним недолго, а потом за моего сына и вышла. Вот участковый в отместку пришел да на меня акт и составил, что я самогон варю… Много ли штрафу-то присудят?

— Не знаю, — ответил шофер. — Это какой тебе судья попадется…

Я проснулся, когда бабки уже в машине не было. Славка дремал, склонив, как птица, голову на плечо. Шофер наклонился к переднему стеклу. В зубах его красной точкой тлела сигарета. «Победа» мчалась на хорошей для ее почтенного возраста скорости. Мимо мелькали темные купы деревьев. Свистел в приоткрытом окне холодный ветер, и опять чувство счастья охватило меня. Это было такое ощутимое, почти физическое чувство, что от него стало больно в груди, как будто я выпил ледяной воды и заломило зубы. Я сжал ладонями щеки и засмеялся над собой.

Какой я был счастливый!

Наверное, я вспоминаю все, что со мной происходило, для того, чтобы хоть немного понять, почему же все-таки так получилось, что я теперь один иду по улице малознакомого города и все, что у меня есть — это воспоминания. Но от них не делается легче.

Дядю Сашу демобилизовали, но работать направили опять в Тынец. Теперь он стал заместителем председателя райисполкома. Я не знаю всех дел, чем дядя Саша там занимался, но одно помню — он распределял наряды на дрова. В послевоенные годы дело это считалось трудным и ответственным. Но я не помню ни единого случая, когда бы кто-то пожаловался или обиделся на дядю Сашу. Он всегда был справедлив. Может быть, это было главной чертой его характера. Он очень ценил это качество и в других людях.

— Мужик — справедлив. Не спорь — это справедливо, — были его высшие оценки людей и поступков.

В Тынце нам дали новую квартиру. Теперь мы жили на Банной улочке в бывшем поповском доме. Сразу перед нашими окнами за шеренгой старых черных лип виднелась огороженная тремя рядами колонн, с огромным приплюснутым куполом, церковь. Когда-то ее окружало кладбище. Теперь из всех надгробий остался один железный крест. Говорили, что под ним покоится тело архитектора, который сорвался с лесов и разбился во время строительства.

Каждый год в церкви устраивали выставку достижений сельского хозяйства Тынского района. Когда вкапывали столбы под коновязи, обязательно из коричневой земли выкатывался белый безглазый череп.

На стенах церкви сквозь небрежную побелку явственно проступали лики святых. Под ними тянулись ряды экспонатов: снопы пшеницы, овса, гречки, светились наливные яблоки, на самом видном месте стоял огромный макет парохода «Рылеев». Его смастерили в Разнежском ремесленном училище. Многие из посетителей выставки по старой памяти, входя в храм, крестились.

Священник строил себе дом на совесть. Пятистенный, крытый железом, с большими сенями и даже теплой уборной. Мы занимали левую половину дома. В правой жила нестарая верткая женщина тетя Таня. Когда-то она была женой районного прокурора. Но его убили в первый год войны. Тетя Таня пошла работать продавщицей, потом ее уволили за растрату. В те дни, когда мы стали ее соседями, она торговала в лавке керосином.

Тетя Таня знала великое множество частушек, прибауток, поговорок. Причем такого соленого содержания, что даже мужики, слушая их, крякали и чуть испуганно говорили: «Ну, Танька, режет, что тебе бритва, на язык стерве лучше не попадайся».

Помню, как однажды дядя Саша пришел из райисполкома на обед и, встретив тетю Таню во дворе, строго поблескивая очками, сказал:

— Таня, опять на тебя жалоба. Сегодня до полдня на работе не была…

— Дядя Саша, не виновата. Истинный крест, я тут ни при чем! Бабка виновата. Уговорила меня, старая лярва, сходить в церкву грехи снять…

— Сняла? — уже заинтересованно спросил дядя Саша.

Тетя Таня расстроенно махнула рукой, вздохнула, потом вдруг начала хохотать:

— Ну, поп говорит мне: рассказывай, блудница, грехи. Я рассказываю. Он говорит, не торопись, по порядку. Так, отвечаю я ему, батюшка, чай, на работу опаздываю. А он не соглашается. У тебя, говорит, столько грехов, что все и не упомнишь. Наконец все я ему рассказала. Идти хочу, а старух набилось в церкву — не протиснуться. Пустите, говорю, старые тетери, меня. Они не двигаются. Лопочут чегой-то себе под нос. Ну, я не выдержала и толкую одной старухе — «мать твою, говорю, перемать, уйдешь с дороги, старая ведьмачка?» Старухи расступились и ну меня крестить. Ах, думаю, издеваетесь? Ну, я им тут и сказала кое-что… Потом вышла, отдышалась, а отдышавшись, оглянулась. Бог ты мой, в храме же была, а не в своей керосиновой лавке… Вот тебе и сняла грехи…

На свадьбах не было человека веселее тети Тани. Никто лучше ее не знал всех порядков и обрядов, а соблюдали их еще в те годы довольно тщательно, Дядю Сашу и маму приглашали на свадьбы часто. Они никогда не отказывались. Не прийти — значило нанести великую обиду. А больше всего в своей жизни дядя Саша не любил обижать людей…

Я проснулся рано. Кремовые шторы на окне