и через два с половиной часа я мог ее увидеть. И тут я неожиданно подумал, что видеть-то мне ее и не надо. Зачем? Разве можно вернуть то, что уже прошло, что прошло потому, что этого хотел я сам. Она поняла в наш последний вечер, что я испугался, струсил…

Теперь я знал, что любовь не терпит никаких компромиссов. Это абсолютная истина. Но каждый приходит к этой истине своим путем. Истину эту нельзя передать от родителей к детям, нельзя рассказать на уроке в школе, невозможно вычитать в книге. Ее познаешь сам и, может быть, это самые горькие минуты в жизни.

Первые дни, когда я познакомился с Еной, я считал, что то, что у нас с ней происходит, просто легкий роман или, как говорили раньше, интрижка. Где-то в глубине своей души я оставался спокойным, сохраняя маленький мостик для отступления, для ухода в безопасность. Это делало меня самоуверенным и слепым. А потом, когда меня прихватило по-настоящему, и я мчался в час ночи по темной дороге из деревни в Горький, все время чувствуя, что в кармане у меня лежит телеграмма от Ены, я был уже не в состоянии думать об отступлении.

В то лето в Тынце я встретил школьного друга Славку Котова. За прошедшие годы он почти не изменился. Был все такой же белобрысый, с маленьким курносым носом, который делал его лицо задиристым, но незначительным. По неясной для нас причине Славка посматривал на всех свысока, И в этот раз он пришел ко мне по страшной жаре в галстуке, волосики на его голове были тщательно причесаны на косой пробор. Он был очень поражен и, по-моему, даже расстроен, увидев, что я босой и в рваных дядисашиных галифе. Почти уверен, что Славка даже засомневался, что я учусь в университете на журналиста.

В старой беседке мы выпили с ним по стакану водки. Здесь было прохладно. Беседку закрывали от солнца кусты испирии и сирени.

— А я уже стал журналистом, — солидно сказал Славка. — В районке бабахаю. Мы литрабы, нам литра бы…

Мы засмеялись, посмотрели друг на друга и опять засмеялись. Он небрежно стащил с шеи синий, с искрой галстук и сунул его в карман.

— Ну его к хренам, эту собачью радость. Я думал, ты пижоном стал… А так ну его, — сказал Славка. Он сбросил узконосые ботинки, облегченно пошевелил пальцами. Пошарил в миске и, вытащив помидор, сказал:

— А я, старик, чуть было не оженился… История мрачная, но в назидание потомкам могу рассказать…

Щеки и носик его налились малиновым цветом. Голубые холодные глазки посветлели и подобрели.

— А помнишь, старик, как мы на пасху дрались?..

— Ну, — сказал я. — Тогда тебе нос свернули.

— Все равно я его догнал. Ну и лихо тогда я ему всыпал.

— Валька! — закричала из кухни мама. — Тебе тут телеграмма. Я расписалась…

Все как будто перевернулось перед моими глазами. Лицо Славки увеличилось, приблизилось, потом отодвинулось в сторону. Я вскочил и побежал, шлепая босыми пятками по половицам сеней, в кухню.

«Выехала. Завтра встречай поезд 47 Горький. Ена».

Последний автобус уходил из деревни в Горький в пять вечера, а сейчас уже шел седьмой час. Мама и дядя Саша молча смотрели на меня. В окне появилась веселая физиономия Славки.

— Тетя Леля, что за телеграмма? — спросил он.

Мама пожала плечами.

— Мне сейчас надо в Горький, — с паническими нотками в голосе проговорил я. — Мне сейчас обязательно надо попасть в Горький… Кровь из носа — надо…

— Спокойнее, — сказал дядя Саша. — Завтра в шесть утра на автобусе и отправишься…

— Я ее могу проворонить… Я должен ехать сейчас…

— Ну, поедем, — крикнул Славка. — Подумаешь, велика беда! На попутной доберемся… А кого встречать-то?

— Однокурсницу. — ответил я.

— Понятно, — сказал Славка. — Ну, пошли к трассе голосовать…

Я повернулся и встретился глазами с мамой. Она смотрела на меня пристально, с какой-то обидой, как будто я делал совсем не то, что надо.

— Я поеду, — сказал я.

— Ну и правильно, — одобрил дядя Саша. — А то представляешь, — это он маме, — девчонка приедет в чужой город, а ее никто не встречает…

— Так я ничего не говорю, — проговорила мама. — Поужинать-то успеешь?..

— Не надо, — отказался я, сменил галифе на брюки, обулся и, схватив старенький свитер, выскочил на улицу.

Вверх по главной улице до трассы было километра полтора. С выгона возвращалось стадо. Пахло пылью, парным молоком. Коровы мычали сыто, добродушно. Хлопал кнут пастуха. Раздавались голоса хозяек — «тела, тела!» Я почувствовал себя счастливым, самым удачливым человеком из всех. Даже шаг у меня стал шире.

За околицей начиналось пшеничное поле. Откуда-то из сгустившейся темноты ветерок приносил запах мяты и сырости. Кричала перепелка — спать-пора, спать-пора…

— Это кому как, — пробормотал Славка.

И все в этот вечер и в эту ночь и в последующие дни было окрашено счастьем. Если, конечно, счастье имеет цвет. Я чувствовал его, я наслаждался им. Но это было потом. А пока мы стояли у бровки шоссе и вдыхали горьковатый запах полыни. Светясь под луной тонким жемчужным светом, асфальт сбегал вниз по склону к реке и пропадал вдали. Темные машины, шурша шинами, проносились мимо, унося свет фар и красные точки стоп-огней.

— А что за девчонка-то? — спросил Славка, закуривая.

— Сам увидишь, — ответил я.

Наконец, когда совсем стемнело, нас подобрала старенькая «Победа». Молчаливый шофер, узнав, куда нам надо, сказал:

— Залазь. До самого вокзала подброшу… На поллитровку дадите?

— Дадим, — ответил я.

— Ну, спасибо. А не дали бы, то и так довез бы. Все компания.

Славка сел впереди и завел с шофером какой-то профессиональный разговор о шинах, бензине, запчастях, причем говорил преимущественно только один он, а шофер односложно гукал и через каждые полчаса спрашивал:

— А не предложишь ли ты мне, друг, сигаретку?..

Около деревни Чугуны мы подобрали старушку, закутанную в платок. Она стояла, опираясь на большую клюку. Появление ее в столь поздний час на пустынной дороге было так необычно, что даже шофер