— На втором этаже, — сказала дежурная. — Оставьте паспорт. Завтра мы вам его вернем…

— Мне надо номер с телефоном, — сказал я.

— У нас все номера с телефонами, — недовольно ответила дежурная. Она, видимо, считала, что я должен чувствовать себя самым счастливым человеком, ведь мне сразу дали номер и я не сидел долгие часы в неудобных креслах.

В номере я умылся, поводил по щекам бритвой и, сменив рубашку, подошел к окну. Я увидел прокопченные, как окорока, дома. Мчались по улицам автобусы, оставляя синие дымки. Небо вдали словно затянули кремовой тюлевой занавеской. Это висели заводские дымы, тяжелое дыхание гигантских механических колоссов. Листья на деревьях потемнели и казались вырезанными из чего-то жесткого и тусклого.

На подоконнике лежал телефонный справочник с помятыми черными уголками. Я полистал страницы и нашел фамилию Замкова. Он учился на параллельном со мной курсе, только в художественном училище. Я знал его хорошо. Мы занимались в секции плавания у одного тренера. В училище он ходил в «звездах». В звездах, которые обычно гаснут после выпуска, превращаясь в самых заурядных оформителей да еще с плохим характером. Сейчас он работал в городской газете художником.

Поколебавшись, я решил не звонить ему. Мне не хотелось сегодня уходить из мира воспоминаний. Мне казалось, что все это не просто так. Я хотел ухватить нить этих разрозненных воспоминаний и не мог, но чувствовал, что во всем этом есть какая-то своя, скрытая от меня пока логика.

Дядю Сашу часто вызывали в Горький. У мамы там было полно родни, и обычно мы отправлялись вместе.

Деревня наша была в нескольких километрах от места, где в Волгу впадала Сура. От небольшой чувашской деревушки Лысая Гора до пристани в Васильсурске ходил паром-катер. Но ходил он редко, и поэтому промыслом многих мужчин в Васильсурске в то время был перевоз. От Лысой Горы до Васильсурска по воде было около двух километров.

Мы подъехали к пристани, когда катер, отфыркиваясь паром и выплевывая из борта струю зеленой воды, разворачивался по течению.

— Эх, опоздали, — сказал дядя Саша. — Теперь ждать часа полтора.

— Зачем ждать, Ляксандр Ляксеич! — закричал здоровенный парень. Он стоял в лодке, широко расставив ноги-тумбы, и улыбался, обнажая до самых десен зубы. — Садись в лодку. Ей-богу, обгоним катер и в Василь вперед приплывем!

— А ну, давай, — азартно сказал дядя Саша. — А ну, покажь!..

Он торопливо закинул через борт чемодан, передал лодочнику меня, потом помог спуститься в лодку маме.

Лодочник сел на скамью, широко расставил ноги в обтрепанных, заляпанных смолой брюках и правым веслом резко оттолкнулся от пристани. Греб он мощными длинными рывками, откидывая назад сухое тело, перевитое мышцами, и при каждом рывке с хаканьем выдыхая воздух.

Серая вода журчала вдоль борта. Дядя Саша, бледный от азарта, следил горящими глазами за приближающимся катером. На пароме собирались люди и смотрели на нас. Они, видимо, поняли затею нашего лодочника и теперь что-то кричали и махали руками. Через несколько минут мы поровнялись с катером. В высокой рубке стоял рулевой и он же капитан, в сдвинутой на ухо фуражке с переломленным крабом. Из пушистых усов у него торчала длинная самокрутка. Он беспокойно посмотрел на нас и повернул какую-то ручку. Катер зафыркал злее и чаще.

Но наша лодка уже обгоняла катер. С могучих плеч лодочника летели брызги пота. Лоб и шея стали багровыми, но он продолжал все так же мощно и ритмично взмахивать веслами. Когда катер остался позади, он на миг поднял голову и окатил паром победным кличем.

Тирада была длинной, кончалась — «дерьмовый капитан».

Капитан в ярости погрозил лодочнику кулаком и плюнул за борт.

— Ну, народ, — восхищенно говорил дядя Саша, когда мы по узким мосткам шли на дебаркадер. — Ну, чертов народ! Надо же, машину обогнал.

Недавно я побывал в родных местах. Теперь от Васильсурска до Лысой Горы меня вез белый двухэтажный трамвайчик. На борту есть даже буфет. Профессия лодочников отошла в прошлое. Но лодки есть. Они лежат на берегу кверху днищами, ждут покраски. Лодка никогда не исчезнет с берегов Волги, потому что без них нет настоящих волгарей.

На местной линии ходил тогда колесной пароход «Рылеев».

Я сразу выбегал на палубу и жадно принюхивался к сырому запаху пара, воды, пеньковых канатов, смолы, дыма. Перед каждым гудком на пристани толстая баба в кителе и тельняшке била в медный колокол. После этого раздавался красивый гудок. Недаром когда-то купцы соревновались в мощности и красоте пароходных гудков.

— Отдай чалку! — кричал молоденький, но чрезвычайно важный помощник капитана, стоящий на мостике как раз над моей головой. — Убрать трап!

Помощник капитана наклонялся к медной трубке, что-то говорил в нее. Между просмоленным бортом дебаркадера и белым пароходным бортом ширилась взбитая до белой пены плицами колес полоска воды. «Рылеев» делал плавный круг, разворачиваясь против течения, и гудел последний прощальный раз.

По ночам я просыпался от удара парохода о дебаркадер. Кто-то кричал. Свистел пар. По сходням топали грузчики. Раздавался странный, волнующий в ночи смех. Пиликала гармонь. Необычайное чувство охватывало меня. Я вставал с койки, выходил на палубу и всякий раз видел там дядю Сашу.

Дядя Саша молча обнимал меня за плечи. Мы долго смотрели, как внизу заканчивают работу грузчики и матросы. «Рылеев» коротко гудел и отходил в ночь. Дебаркадер постепенно истаивал желтыми огоньками в сырой ночи.

— Вот так взять да бросить все, — сказал однажды дядя Саша, — и плыть, плыть…

Внизу, под окнами гостиницы, остановилось такси. Резко хлопнула дверца. Кто-то громко засмеялся. Солнце зашло. Вечерняя заря багряными полосами расцветила горизонт. Окна домов налились вишневым соком, как крылья фламинго.

Я спустился в холл и купил свежих газет. Потом прошел в крошечное кафе и заказал яичницу и кофе.

— Погорячее нет? — спросил я официантку.

Она не отвечая смотрела на меня. Лицо у нее было равнодушное и ленивое. Боюсь таких лиц. Они наводят на меня тоску. Такие лица, как стены домов без окон, пугают и настораживают. Почему?

Я вышел на вечернюю улицу. Я знал, что до Ены теперь совсем недалеко. Надо было сесть на автобус или взять такси