— Ищите, ищите, — сказал я. — А Наташа — это, конечно, вы?

— Может быть, и я, — уклонилась от прямого ответа Людмила. — А может быть, и не я. Подобных историй много в жизни. На каждом шагу. Да вы лучше сначала прочитайте, а потом обсуждайте…

«Здравствуйте, стюардесса! Прощайте, стюардесса! — прочитал я. — Как мы все привыкли к этим словам. И Наташа тоже уже почти не реагировала на них. Иногда она ловила себя на том, что, стоя у трапа перед самолетом, улыбается. В душе она совсем не улыбалась, но губы ее улыбались, и она знала это, белые зубы влажно блестели на солнце.

Привычка — великое дело. Человек может привыкнуть ко всему. Или почти ко всему. Шахтеры, например, привыкают работать под землей. Лица актеров привыкают к гриму. Руки шофера привыкают к баранке. Пальцы хирурга привыкают к току крови.

Наташа привыкла к тому, что, входя в самолет, люди улыбаются ей, говорят „здравствуй“, а уходя тоже улыбаются, хотя уже торопливо и уже совсем равнодушно и небрежно бросают „до свидания“, а чаще „прощайте, стюардесса“. Тот отрезок жизни, который им было суждено провести вместе, прошел, и они равнодушно прощаются с ней, чтобы больше никогда не увидеться и забыть. И Наташа тоже привыкла к этому. Сначала она задумывалась над людскими судьбами, ей нравились и не нравились лица пассажиров. К одним она чувствовала невольную симпатию, к другим — отвращение. Ей даже нравилось придумывать некоторым из них биографии. Но это было только в первый год работы.

Постепенно Наташа привыкла ко всему и работала быстро, вежливо и равнодушно.

Правда, к ней частенько приставали мужчины со всякими предложениями. Многие были настойчивы и назначали ей свидания, а иногда даже успевали объясниться в любви. И сначала это нравилось ей, а потом осточертело. Она уже по одному тому, как мужчина смотрел на нее, когда она разносила лимонад, могла сказать, будет он к ней приставать или не будет. Девяносто процентов из них даже разговор начинали с одинаковых слов. Как ей опротивели торопливые комплименты, сказанные просто так, по привычке. Просто потому, что Наташа была красивой девушкой, с высокой грудью, крутыми бедрами, крепко обтянутыми голубой форменной юбкой. Она заметила, что это первое, что бросается ее пассажирам в глаза. Иногда ее корежило от липких взглядов. Но постепенно она привыкла и к этому.

Здравствуйте, стюардесса!

Прощайте, стюардесса!

Несколько раз она соглашалась на свидания. Записывала номера телефона и звонила в свободные дни.

Но на земле все было почти так же, как и в небе. Почему-то большинство мужчин, а на земле они уже не были пассажирами, они становились мужчинами, всегда торопились. Они везли ее в ресторан и в кафе, угощали шампанским. Потом пытались лапать в такси. Они считали, что со стюардессой не надо долго разговаривать. Разница между ними была только в одном: более нахальные и менее нахальные. Ей казалось, что она так и не полюбит никого.

Через три года работы, когда она заочно окончила институт иностранных языков, ее уже больше не стали ставить на внутриреспубликанские рейсы. Теперь она летала в Москву, в Ленинград, в Сочи. Ходили слухи в управлении, что несколько человек переведут в Москву, в аэропорт Домодедово и поставят на международные рейсы. И никто не сомневался в том, что первой в этот список впишут Наташу Кисанову. Меньше всех сомневалась в этом сама Наташа».

— В конце вы объясните, почему же вас перевели опять на внутриреспубликанские рейсы? — спросил я, закрывая тетрадь и придерживая ее на недочитанной странице большим пальцем.

— Вы всегда так держите книгу? — спросила Людмила вместо ответа. — У меня знакомый есть, он тоже так всегда держал книгу.

— Почему держал? Он умер?

— Наверное, — ответила Людмила. — Даже наверняка. А вообще-то он вполне здоров.

— О загадочная женская натура! — сказал я и мне стало стыдно, потому что это было очень глупо. Я открыл тетрадь и начал читать дальше.

«Одно время Наташа совсем почувствовала себя в управлении человеком временным. Но недаром говорят: человек предполагает, а судьба располагает…

Он не поздоровался с ней, как все пассажиры. Наташа, может быть, и не заметила бы его, но на нем была такая яркая мохеровая кофта, что Наташа даже присвистнула. Она давно уже мечтала о такой кофте. А у мужчины на кофте прожженные дырки. „Неряха“, — подумала Наташа и взглянула ему в лицо.

Вначале оно показалось ей обыкновенным и непримечательным. Большой, с чуть заметной горбинкой, нос. Серые, насмешливые глаза. Верхняя губа рассечена шрамом».

— Знакомый портрет, — сказал я. — Кого-то мне это напоминает…

— Значит, удалось написать так, как надо, — ответила Людмила. — Вы, наверное, не успеете прочитать эту тетрадку до конца. Возьмите ее с собой.

Я вдруг вспомнил, что в деревне мы любили собирать разноцветные стекляшки, менялись ими, старались собрать как можно больше…

Однажды весной я набегался с мальчишками по первой лужайке босиком и, простудившись, заболел. Лечил меня старинный друг дяди Саши, самый известный врач в районе, Иван Андреевич Крылов. Он казался мне необыкновенным человеком. Снимая высокую каракулевую папаху и потирая холодные с улицы руки, чуть улыбаясь, Иван Андреевич спрашивал:

— Ну-с, как дела, молодой человек?

Он спрашивал это всякий раз и всякий раз было почему-то приятно это слушать. Иван Андреевич был «последним из могикан» старой провинциальной интеллигенции. Меня больше всего поражало в нем, что ежедневно после обеда Иван Андреевич спал два часа. Ничто не могло его отучить от этой привычки. Для деревенских жителей это выглядело загадочно.

Иван Андреевич был страстным любителем приключенческой литературы. Кабинет его был завален книгами и журналами. На стене висел барометр в футляре черного дерева. В комнате всегда было полутемно, пахло мятными каплями и чем-то неуловимо приятным и чистым, что всегда говорит о присутствии в доме врача.

Как-то я принес Ивану Андреевичу взятую у него книгу.

— Понравилось? — спросил он меня.

— Да, не очень, — ответил я. — Скучная какая-то.

— А вот тут вы, молодой человек, и не правы. Никогда не суди так о книгах. Для тебя она может быть и скучная, а для меня интересна. Книгу судить