дядя Саша догадался заглянуть в подпечек и там увидел узкий темный лаз.

— Выходи! — крикнул он. — Вылазь, гад!

— От-тойдите, — сказал Сомов, доставая наган. — Он, мож-жет, вооружен!

Но дядя Саша уже опускал ноги в лаз. В это время раздался глухой выстрел. Дядя Саша отшатнулся, а Сомов схватился за бок и, роняя ухваты, стоящие в углу, упал на половик.

Дядя Саша наугад выстрелил несколько раз в темноту. Там было все тихо. Потом он увидел, как вдалеке блеснул свет. Догадавшись, что парень пытается уйти через запасной ход, дядя Саша бросился к окну. Зазвенело стекло.

По задам огромными прыжками бежал парень в одних солдатских кальсонах. В руках он держал пистолет.

— Стой! — закричал дядя Саша. — Убью, сволочь!

Даже в самые напряженные моменты своей жизни дядя Саша не ругался матом, не поганил своего языка бранью.

Он вышиб раму и кинулся, путаясь в картофельной ботве сапогами, за убегающим. В самом конце огорода он споткнулся о тыкву и упал. Это неожиданное падение спасло его от смерти. В этот момент дезертир резко остановился и выстрелил, но пуля только шаркнула дядю Сашу по затылку, вырвав клок волос вместе с кожей.

Не чувствуя вгорячах боли, дядя Саша прицелился с локтя и с третьего выстрела вогнал парню пулю между голых лопаток.

Долго дядя Саша ходил мрачный, морщился от боли и потирал чаще прежнего переносицу. После этого случая он начал быстро терять зрение и буквально через полгода ему выписали очки. Из Горького он привез себе круглые, в черной металлической оправе окуляры. С той поры, сколько я помню его, он всегда был в них. Только со временем перевязывал их для крепости ниточками и проволочками.

Потом мама несколько раз пыталась покупать ему очки в новой оправе. Дядя Саша мерял их перед зеркалом, вставал и так, и эдак, но в конце концов снимал их и прятал в верхний ящик комода, где у него хранились документы, фотографии, орденские колодки, сломанные зажигалки — ценность только для самого дяди Саши.

Вообще, он был тщательно, по-мужицки хозяйственен. Не скуп, а именно хозяйственен. Касалось ли это его личного или общественного. Дядя Саша не терпел, когда по глупости портились вещи, когда без нужды гоняли лошадь или кидали в стойло лишний клок сена, которое втаптывалось копытами в навоз. У него была в характере старая крестьянская закалка, которую дядя Саша пронес через всю свою жизнь и, может быть, благодаря которой был тем человеком, которым был.

Помню, каким событием стала покупка маме ручных часов.

Большой Молитовский рынок располагался между автозаводом и Канавиным. Здесь можно было купить все — начиная с тульского ведерного самовара с медалями на пузатом боку и кончая камешками для зажигалок.

Мы с дядей Сашей вошли в небольшой брезентовый шатер и были страшно поражены и напуганы открывшейся нам картиной. В углу за веревочным ограждением на черной сетке паутины покачивалось голубоватое паучье тело с крестом и чуть вздрагивающими членистыми лапками. Но вместо паучьей морды на нас тоскливо смотрело бледное девичье лицо с длинными ресницами и черными косами, башней уложенными на затылке.

Маленький верткий человек во фраке ходил между публикой и с сильным еврейским акцентом выкрикивал, как выстреливал, слова в замершую, нагипнотизированную необычным зрелищем толпу:

— Единственный и неповторимый аттракцион, — причем слово «аттракцион» он произносил «аттхгацион», — в мире — женщина-паук. Угадывает мысли! А также все данные вашего советского паспорта…

Он остановился около нас и, протягивая маленькую белую руку дяде Саше, повелительно сказал.

— Паспохгт! Ваш паспохгт! Быстхго:

Дядя Саша послушно расстегнул карман и протянул ему свой паспорт:

— Кто он? Этот человек? С какого года? Женат ли?

Членистые ноги женщины-паука зашевелились. Она лениво повела глазами в нашу сторону и медленно проговорила:

— Старший лейтенант Киреев. С 1902 года рождения. Женат дважды…

— Ох ты черт! — восхищенно и испуганно выдохнул дядя Саша.

Маленький человек во фраке торжественно оглядел собравшихся. К нам проталкивались люди, заглядывали в паспорт и тоже, восторженно чертыхаясь, отходили.

После этого потрясающего аттракциона мы пошли покупать маме часы.

Дядя Саша долго молчал, потом повздыхал и сказал солидно:

— Нет, нехорошо это. Мистика какая-то. А человеку мозги затуманивать нельзя. Вредно…

И только горячий торг, выбор часов и долгий разговор с продавцом, с выкриками, с отходом в толпу и новыми возвращениями, битьем по рукам, взаимными обвинениями в невежестве и ничего непонимании в часовой технике, прослушивание хода, тщательный осмотр корпуса и браслета отвлекли дядю Сашу от женщины-паука и восстановили его душевное равновесие.

Я же не могу забыть этого бледного девичьего лица над паучьими лапами до сих пор…

— Молодой человек, вы что, заснули?

— Да, — ответил я, поднимаясь. — Уж очень было удобно сидеть…

Автобусик стоял перед новым, опять бетон, стекло, металл, зданием алмаатинского аэропорта, схожим с огромным океанским лайнером. Я вошел в холл и свернул налево. За небольшой стойкой две девушки регистрировали билеты пассажиров местных линий. Рядом возвышались весы. Девушки весело переговаривались и не обращали на меня никакого внимания.

— Доброе утро! — сказал я.

— Здравствуйте, — проговорила одна из девушек и, не оглядываясь, протянула мне руку. Я поймал ее и крепко пожал. Девушка покраснела и, гневно взглянув на меня, сказала:

— Мне не пожатие ваше нужно, а билет. Вы что, первый раз летите?

— Нет. Я не первый раз лечу и надеюсь — не последний.

Девушка покраснела еще больше. Она замигала и, чувствуя, что продолжает краснеть, сердито нахмурилась и, низко наклонившись над стойкой, быстро записала мое имя и фамилию в соответствующую графу.

— Вещи есть? — спросила она.

Я приподнял чемоданчик, поставил на весы.

— Это с собой, — сказала девушка. — Только привяжите ярлык.

— Все будет сделано, как вы хотите, — улыбнулся я.

Уходя, я перекинул чемоданчик с ярлыком через плечо и резко оглянулся. Девчонки смотрели мне вслед и что-то оживленно обсуждали.

«Ладно, — подумал я. — Давайте, веселитесь».

Перед газетным прилавком толпились люди. Впереди меня стоял знакомый владелец портфеля. Он нервно подкидывал на