— Ты будешь называть его папой?

Я отрицательно мотнул головой. Звонкая пощечина обожгла щеку.

— Как ты будешь называть дядю Сашу?

— Дядя Саша…

Мама опустилась на стул и заплакала.

Странное дело, так никогда я и не мог назвать дядю Сашу папой, хотя он стал мне отцом, настоящим отцом и про которого, теперь мне понятно это, можно сказать, что если я имею что-то хорошее в своем характере, то благодаря ему. Но папой я его не называл. Правда, иногда, когда к нам приходили гости, мама отводила меня в сторону и умоляла:

— Валентин, я прошу тебя называть сегодня дядю Сашу папа. Прошу…

Я кивал головой, но весь вечер или молчал или выдавливал из себя такое тихое «папа», что никто кроме самого дяди Саши не слышал этого. Но я видел, как радостно вспыхивали у него глаза. Много позже, один раз я пытался назвать его отцом, но из этого все равно ничего не вышло.

Брюки и гимнастерка не сделали нас друзьями. Дядя Саша еще несколько раз старался меня приблизить к себе, но чувствовал, что я поддаюсь плохо, и не спешил. А мама, занятая новыми хлопотами и заботами, свалившимися на нее со званием военкомовской жены, совсем забросила меня. Я, предоставленный самому себе, пустился путешествовать по двору и службам, которые окружали дом.

К дому примыкало огромное подворье. В дальнем конце его находились стойла для лошадей. Их было три: Зоркий, Вороной, Стригунок. Зоркий и Вороной, жирные ленивые мерины с такими широкими спинами, что когда Кислям сажал меня на них, то я сидел как на теплом шелковистом диване, использовались для подвозки сена, навоза, дров. На Стригунке, молодом, со злой мордой жеребце, который все время испуганно прядал острыми ушами, дядя Саша выезжал в окрестные деревни.

Дядя Саша страстно, по-крестьянски, любил Стригунка. Жеребец чувствовал это и, когда дядя Саша подходил к стойлу, переставал грызть косяк и, вытянув шею, прижимая уши, улыбался, обнажая желтые крупные зубы, и тихонько ржал. Я прятался за дядю Сашу и смотрел, как он, бормоча ласковые слова, гладит Стригунка по морде. Краснея от напряжения, берет его ногу и, кладя себе на колено, долго разглядывает, хорошо ли прибиты подковы и подрезаны копыта.

Подружились мы с дядей Сашей неожиданно и сразу накрепко, как дружат между собой мужчины.

В тот день мама послала меня к Гусельниковым за какой-то чашкой. Наискось от них через дорогу в угловом доме был «Двор заезжих» или, как его называли в деревне, «Дом крестьянина». Около него, сбившись в кружок, что-то делали мальчишки.

Незаметно ноги завели меня за угол. Подойдя к кружку, я увидел, что в центре молча дерутся двое пацанов. Одного из них я уже видел раньше. Это был сын женщины, заведовавшей «Домом крестьянина», звали его Пашка-кот. Он наступал. Другой, пронзительно тощий, с черными, во все лицо, глазами, горевшими каким-то исступленным огнем, одетый в белую, чисто постиранную косоворотку, медленно пятился назад. Стоящие вокруг подбадривали дерущихся:

— Давай, Кот! Вдарь по шее!

— Давай, эвакуированный, бей его под дых! Не робь, чихотка!

Изловчившись, эвакуированный стукнул Пашку по носу. Несколько капель крови скатилось по подбородку и упало в пыль. Тогда Пашка обхватил эвакуированного за плечи и начал тереться разбитым носом о его рубашку. Эвакуированный взвыл тонким отчаянным голосом и, оскалившись, начал молотить Пашку с такой яростью, что окружающие их подростки схватили его за руки.

— Ай-яй, — цокали они языками, с неподдельной жалостью разглядывая испачканную рубаху. — Гад ты, Кот, испоганил такую вещь.

Разбитый нос во внимание не брался. Но испортить рубаху было нечестно. Пашке дали пинка. А эвакуированному велели идти к колодцу и застирать кровь, пока она не «сварилась». Тут глаза подростков остановились на мне. Я попятился и хотел убежать, но мальчишки, странно улыбаясь, сжали круг. Я оказался в самой середине.

— Драться умеешь? — деловито спросили меня.

— Умею, — ответил я, хотя в жизни ни с кем не дрался и боялся того, что надвигалось сейчас на меня, до смерти. Я почувствовал, как у меня похолодело в животе.

— С кем по охоте будешь? — спросил самый старший. — Вот подерись с Криволапым…

— В круг, Криволапый, — деловито сказал кто-то.

Против меня остановился мальчишка с белыми, давно не чесанными вихрами и странно вывернутой назад ступней. Он спокойно, ухмыляясь, закатывал рукава старенькой рубашонки.

— Мне нельзя драться, — сделал я робкую попытку увильнуть. — Мне мама не разрешает. Она вон из окна увидит, — кивнул я головой на военкомат.

— Ничего. Мы за угол сховаемся, — с удовольствием сказал Криволапый.

Потом я узнал, что он был знаменитый боец «по-охотке». Наверное, драка помогла ему самоутвердиться с его уродливой ногой среди сверстников, безжалостных деревенских мальчишек.

— Ногами не пинаться. За шею не хвататься. Ногтями не царапаться. Бить кулаком, — быстро проговорил один из подростков ритуальные слова и отскочил в сторону.

Это был великий день моего позора и моей славы. Я задрал голову, закрыл глаза и начал махать кулаками, причем для чего-то плевался и взвизгивал. Горячие и точные удары Криволапого обжигали лицо. Я приоткрыл один глаз, увидел в какой-то миг белые космы, ухмылки на красных лицах и — раз точный удар снова поверг меня в темноту.

Страх накатывал горячей чернотой. Я заревел в голос, пригнулся и, все еще не открывая глаз, бросился в сторону. Ткнулся в чьи-то колени, пошатнулся, но крепкие руки обхватили меня и слегка встряхнули. Я поднял голову и увидел дяди Сашины темные зрачки.

Мальчишки, трусливо и угодливо улыбаясь, мелкими шажками отступали от нас, собираясь рвануть за дом на зады и отсидеться там в высокой картофельной ботве, если военком потребует над ними расправы за своего пасынка.

— Стойте, — негромко приказал дядя Саша. Они остановились.

— Он первый заканючил, — начал кто-то из мальчишек, но дядя Саша, не слушая их, наклонился ко мне и негромко доверительно спросил:

— Очень больно? Ну, ничего, Валька, не робь. В драке убегать нельзя. Кровь глотай, а дерись. На то и драка. А главное — не зажмуривайся. Смотри противнику прямо в глаза и тогда победишь. Ты же сильный… Будешь драться?

— Б-буду, — ответил я, почувствовав,