Когда они вышли из дома на улицу, боль острая, обжигающая прокатилась по Долиному телу, заливая красными пятнами все вокруг. Доле показалось, что тысячи красных солнц скатились с неба и лопнули у нее перед глазами. Она прикусила губу. Кровь теплая, солоноватая наполнила рот. Она сплюнула и, постанывая, сказала:

— Веди меня через огороды. Так быстрее… Да поворачивай в проулок!

Она вскрикивала на каждом шагу и думала только о больнице. Ей казалось, что там нянечки и доктор Власов снимут с нее эту ужасную боль, дадут ей каких-то таблеток и сразу придет успокоение; не будет этих игл, которые огнем прожигают живот.

— Почему мы не поворачиваем в проулок?

— Не поведу огородами! — со слезами в голосе крикнула Валька. — Чай, там никого нет… А вдруг ты рожать начнешь? Боюсь я! Улицей пойдем…

Доля собрала последние силы, оттолкнула от себя подругу и нетвердыми, медленными шагами свернула в проулок. Валька, всхлипывая, шагала рядом, стараясь поддерживать Долю за локоть. Через несколько шагов они вышли из узкого, стиснутого высокими плетнями проулка, и перед ними открылась зеленая даль. Старое здание больницы под железной, давно не крашеной крышей стояло на отшибе у старой запруды. Дремучие ветлы росли вокруг здания. Кружились над ними черные грачи. Они чинили свои старые, похожие на разлохмаченные малахаи гнезда. Доля смотрела на них и думала, что скоро начнут пахать, стада выгонят на выпаса и ходить на полдневную дойку будет далеко и тяжело. На дороге еще стояли лужи, и она с трудом вытаскивала из липкой глины ноги.

— Ты только ничего не думай, — причитала рядом Валька. — Ты не бойся… Если Власов еще не пришел, я за ним сразу и сбегаю… А он все знает, и будет все хорошо…

Территория больницы была обнесена изгородью из толстых необструганных жердей. Из таких же жердей срублена была коновязь. К поперечной жерди кто-то привязал худую лошадь. Вытягивая из хомута шею, она доставала с земли клочки сухого прошлогоднего сена. И эту истощенную долгой зимой лошадь, и клочки серого сена на жирной маслянистой от весенней воды земле, и черных грачей, мечущихся вокруг могучих ветел, запомнила Доля на всю жизнь. Все остальное, что происходило с ней в этот день, она помнит урывками, словно находилась все время в стремительно мчавшемся, полном боли и коротких мгновений отдыха сне.

— Терпи, Доля, терпи… Все нормально, все хорошо… И так громко не кричи, а то стекла из окон повылетают, а стекла в наши дни дефицит…

— Как же не кричать, боль-то какая, — прошептала Доля спекшимися искусанными губами. В этот момент ни с чем уже не сравнимая боль навалилась на нее и она закричала дико, приподнимая плечи и стараясь всем своим измученным, обессиленным телом вытолкнуть из себя эту муку или умереть, чтобы не видеть больше этого низкого потолка над собой, не слышать собственных криков. Она подумала, что это действительно конец, но в эту самую минуту пришло облегчение. Оно наступило так сразу и было так неожиданно, что Доле показалось, что она и в самом деле умерла. Истома, невыразимое блаженство охватило каждую клеточку ее тела. Доля закрыла глаза и вдруг услышала странный писк, а потом довольно громкий сердитый плач. Ее кто-то похлопал по щеке. Когда Доля открыла глаза, то увидела, что у нее над лицом Власов держит голого краснокожего младенца.

— Смотри, мать, — захохотал он. — Новый строитель коммунизма.

— Герка, — улыбнулась Доля.

— Уж Герка! — восхищенно сказал доктор Власов. — Парень будь здоров! Хорош пацан, хорош…

Через несколько дней за Долиной приехали в больницу Колька Курицын и Валька. Колька поставил свою машину около самого крыльца, на котором сидели, жмурясь на теплом солнышке, ходячие больные. Валька вручила Доле букетик подснежников и осторожно взяла из ее рук крошечный сверток. Она откинула угол одеяла и увидела розовое крошечное лицо спящего Герки.

— Красавец ты наш, — заохала она. — Ну, вылитый мать… Реснички. Носик… Крохотные какие…

— Ну, по машинам, — сказал Колька Курицын. — Потом поохаем…

Они уселись втроем в кабине бензовоза. Колька Курицын вел машину осторожно, искоса посматривая на Долю, и улыбался.

А на улице буйствовала весна. Пригорки покрылись изумрудной муравой. Дрались на карнизах за старые квартиры взъерошенные воробьи. Небо над серыми, потемневшими за зиму соломенными крышами ослепительно сияло. Дубовый лес за Сурой сквозил сиреневым. Ярко сверкали на низах колдобины, полные весенней воды.

— Хорошо, — вздохнула Доля.

— Чего этого хорошего-то? — удивилась Валька.

— На машине хорошо кататься, — усмехнулся Колька Курицын. Он свернул в проулок и остановился возле крыльца Долиного дома. Все вокруг было выметено. Деревянные ступени крыльца выскоблены косырем до цвета воска.

— Мы тут с Валентиной похозяйничали, — сказал Колька Курицын.

Доля вошла в дом. Рядом с кроватью с потолочной балки на толстой металлической пружине свисала потемневшая от времени деревянная люлька. Один бок у нее, тот, который был ближе к кровати, блестел словно отлакированный. Колька Курицын легко толкнул люльку, и она плавно, как лодка на воде, закачалась.

— Мой тебе подарок, — сказал Колька Курицын. — Еще мово деда в этой люльке вынянчили, потом отца и меня. Я ее на чердаке отыскал. Хороша люлька, еще и Геркиным детям послужит…

— Спасибо, — улыбнулась Доля.

В хлопотах прошло несколько дней. В субботу, когда уже истаяли весенние прозрачно-серые сумерки, приехал к Доле Петр. Он держал в руках большой сверток и, пока разговаривал с Долей, вертел его в руках.

— Что же ты мне ничего не сообщила? — спрашивал он. — Я ведь не знал… Мне ребята с автобазы рассказали. Я даже не поверил спервоначалу…

— Ну, расскажи я тебе, что бы изменилось? — спросила Доля.

— Сын-то мой…

— Твой…

— Что же делать?

— Сам думай, — ответила Доля. — Ты мужчина вполне взрослый…

Петр положил сверток под зеркало на комод, сел возле люльки и уронил голову на руки. Он долго сидел так и молчал. Доля вышла на кухню и загремела там чугунами, тарелками, собирала на стол ужин.

Петр встал, провел по деревянной стенке люльки пальцами, повернулся и молча вышел из дома. Доля, опустив руки, стояла у накрытого стола. Она слышала, как