надо, как человека. Она тоже живет и… умирает… К сожалению… Но есть книги и бессмертные…

Несколько дней спустя ранним утром меня разбудил резкий стук в парадную дверь:

— Эй! Люди! Просыпайся! Ляксандра Ляксеич! Шабры!

Я выглянул в окно и увидел Катю Гусельникову. Она подпрыгивала на месте от нетерпения и только в окне показалось мамино лицо, закричала во весь голос:

— Победа! Победа! Кончилась война! Председатель райисполкома Евдокимов на площади пьяный стоит, плачет!

Конец войны ознаменовался в жизни дяди Саши многими событиями. Конечно, эти события коснулись и нас с мамой. Начались разговоры о том, что дядю Сашу скоро демобилизуют.

Из Германии возвращались солдаты. Как-то мама вместе с дядей Сашей уехала в Горький, а меня на эти дни оставили Гусельниковым. Кислям целые дни ходил пьяный. Его приглашали на все вечеринки, посвященные возвращениям. Катя считала дни, ждала мужа Федора. Он писал, что ждет демобилизации со дня на день.

В этот вечер мне постелили на полу на старом мягком тулупе, который тонко и пронзительно пах овечьим стадом, дорогой, морозом.

— Ну, Валька, скажи, когда дядя Федя вернется? — спросила Катя.

Мне хотелось спать. Я набегался днем на улице и поэтому ответил не думая, что дядя Федя приедет завтра.

Катя недоверчиво засмеялась.

Утром меня разбудил яркий свет. Обычно лампу зажигали только по вечерам, экономили керосин, но сегодня ее зажгли утром. Я скинул с себя одеяло и на лавке увидел незнакомого человека. Он внимательно смотрел на меня и в то же время ловкими быстрыми движениями наматывал на ногу белую портянку.

— Привет, гвардия, — негромко сказал он.

Из сеней в комнату вбежала Катя. Она вся была какая-то растрепанная, красная, счастливая. Горящими губами она поцеловала меня в глаз, засмеялась, потискала и громко закричала:

— Это он нагадал, колдун пузатый! Это он!

Гусельниковы, дождавшись возвращения из Горького мамы и дяди Саши, устроили гулянку. Здесь я впервые услышал, как поют в нашей деревне и уже после этого всегда ходил слушать песни. Они были странные, очень старинные, с каким-то дико-протяжным и сложным звучанием. Певцы исполняли их без аккомпанемента, хотя советские песни и частушки обязательно пелись под гармонь или аккордеон. Но старинные баллады обычно про разбойников, про похищенных девиц, про то, как встретил купца в темном лесу лихой молодец, пелись безо всякой музыки. Только в этих песнях, в названиях улиц да маленьких деревень остались отголоски старой истории здешних мест.

Слободы, например, назывались у нас Стрелецкая, Ямская, Волчиха, Лихая. Внизу за крутогорьем, около самого леса, притулилась крошечная деревушка со страшноватым названием «Не вешай ухо». Когда-то мимо проходил ямщицкий тракт. Минуя дикое место, лихие ямщики крестились, покрепче брались за сыромятные вожжи и говорили седокам: «Ну, барин, тут не вешай ухо!» — так и пошло название, дожив до наших дней.

Петь гости начинали не сразу. Знаменитый бас — грузчик из райпотребсоюза Иван Бирин обычно выпивал стакан водки, причем хмель не появлялся у него ни в одном глазу, смотрел на отца и сына Коровиных, которые сидели в уголке молчаливые, усатые, похожие друг на друга, и спрашивал:

— Ну, я басом, а вы дискантом, что ли?

Коровины молча вставали и садились за специально приготовленный стол — обязательно квадратный. Третью сторону занимал Иван, а по четвертую устраивался певец послабее. Точно посередине стола ставили керосиновую лампу. На комнату, до этого полную пьяного шума, хохота и разговоров, опускалась тишина. Она длилась какую-то секунду, и вдруг низкий звук прорезал ее. Петь мужики начинали сразу все четверо и пели так, что фитиль в лампе не колыхался ни в одну сторону, горел ровно и спокойно.

Разбойник лесом пробирался. Он колокольчик услыхал. И вот коней остановила его могучая рука. С разбитым черепом на землю упало тело ямщика.

Я прижимался к дяди Сашиным коленям, думал, что все так и было на самом деле — темный лес и белая от луны дорога, и тускло сверкающий вороненый ствол пистолета в руках лихого молодца, и как старый, но смелый купец выскакивает из кареты и, схватив саблю, бросается на разбойника. И завязался бой кровавый в тени березы на песке. Молодой разбойник, конечно, убивал купца и, достав у него золотые часы, по монограмме узнавал, что это был его родной отец. Кончалась песня печально. Разбойник на отцовских лошадях уезжал в город и отдавал себя в руки закона.

Участвовали в пении и женщины. Но они за стол не садились. А подпевали из своего угла пронзительными, печальными голосами, полными такой горечи и силы, что у меня, да и у всех сидящих, мурашки пробегали по спине и навертывались на глаза слезы.

Дядя Саша был начисто лишен слуха, петь не умел и знал только две бессмысленные строчки, которые иногда вдруг выкрикивал диким голосом: «Эх, огурчики да помидорчики посеял я на берегу…» Но слушать певцов любил. Он становился при этом необычно серьезным, облокотившись на спинку стула и чуть наклонив голову, слушал, слушал…

Я заметил, что, когда мне плохо, когда я растерян и не знаю, что делать дальше, я всегда возвращаюсь в детство под теплую ладонь дяди Саши, подсознательно сверяя свое поведение, свои поступки с его жизнью.

Душно. Рубашка неприятно липла к спине.

В конце салона появилась Людмила. Она сняла форменную тужурку и была сейчас в белой прозрачной кофточке. Я сразу же поднял руку и непроизвольно сделал глотательное движение.

Улыбнувшись, Людмила кивнула и исчезла в рабочем салоне.

«А на Суре сейчас сенокос начинается, — подумал я. — В луга народ двинул. Веселые все…»

Подошла Людмила с голубым пластмассовым подносом в руках. На нем стояли пузатые стаканчики с минеральной водой. На стенках серебрились прозрачные пузырики газа. От одного вида воды стало прохладнее.

Я взял стаканчик и быстро выпил минералку. Как будто маленькие коготки поцарапали небо.

— У вас такое лицо, словно вы все время стараетесь что-то вспомнить и не можете, — сказала Людмила. Она внимательно наблюдала за мной с