Я видел, как она стоит с легким чемоданчиком в руке. Подол ситцевого сарафана отдувал ветер. Материя плотно обтягивала ноги и бедра. Ена была такая красивая, что у меня перехватило дыхание. «Неужели она приехала ко мне? — подумал я. — Ради меня бросила мать и дочь!» Дурак же я был, что в такую минуту мог подумать так, но я так подумал и только потом подбежал к ней, наклонившись, взял ее чемоданчик и смутился. Она засмеялась и поцеловала меня в губы крепко и долго, как целует, наверное, жена мужа. У нее на лице было такое выражение, как будто она вернулась ко мне откуда-то очень издалека. Я тогда не понял этого, а потом было уже поздно.

Мы подошли к ресторану «Антей», где договорились встретиться со Славкой. Он опаздывал.

— Знаешь что, — сказала Ена. — Твой друг дорогу знает и сам. А я не знаю и мне хочется быть только с тобой.

— И мне тоже, — сказал я.

На Маяковке мы сели в автобус, идущий к речному вокзалу. На местной линии ходил все тот же старенький «Рылеев». Он потускнел, ссутулился от бремени лет и на фоне огромных обтекаемых лайнеров — стекло, алюминий, эмалевая краска — казался маленьким, жалким. Но внутри пароход был отделан с роскошью. Мягкие ковры заглушали шаги. Поручни блестели никелем. В окнах играли солнечные блики. По чистым светлым потолкам пробегали вместе с волнами зайчики. Темно-вишневое полированное дерево на дверях каюты отразило нас, как зеркало.

— Как здесь хорошо! — воскликнула Ена. — Я первый раз плыву на пароходе, да еще таком старинном…

Мы оставили вещи в каюте и вышли на верхнюю палубу. По сходням шли пассажиры. Между бортом парохода и смоляным боком дебаркадера плыла зеленая вода в радужных расплывах мазута. Время от времени из-под нижней палубы выбивались со страшным шипением клубы пара. Сразу в нос ударял запах сырости, нефти, смолы, рыбы.

Ена положила на мою руку ладонь. Она пристально смотрела вниз на зеленую воду. Глаза ее расширились и потемнели.

На дебаркадере ударили в маленький медный колокол — дзин-ннь… Тут же в ответ над нашей головой раздался гудок, как будто взревел мощный зверь.

Ена вздрогнула. Я обнял ее за плечи и чуть прижал к себе. Она послушно придвинулась. Я близко увидел ее глаза. И хотя теперь она не смотрела на воду, глаза были по-прежнему темными.

Ударила волна. Пароход качнулся. Наверное, по середине Волги прошел белый скоростной лайнер и взбунтовал могучим винтом воду.

— Идем, — сказала Ена. — Идем…

Мы быстро прошли коридор. Мягко захлопнулась за нами дверь каюты. Через окно, закрытое плотным жалюзи, почти не пробивался свет. Только по потолку пробегала редкая золотистая рябь.

— Ну, — требовательно проговорила Ена.

Она обняла меня за шею и крепко поцеловала.

Мы были теперь одни. Теперь никого для нас больше не существовало. Я никогда не мог себе даже представить, какой может быть женщина. Мне казалось, что я растворился, исчез в каком-то золотистом, сверкающем мире. Все вокруг было Еной. Мне казалось, что я никогда не смогу уйти от нее, что я теперь никогда не смогу без нее жить. То, что она может принадлежать кому-то другому, звучало для меня диким кощунством. Мы — это было одно целое…

— Почему ты молчишь? — устало спросила Ена.

— Пароход идет, — сказал я, приложив ладонь к теплой стене. Она содрогалась мелкой частой дрожью от работающей в трюме машины.

— О господи! — вздохнула Ена. — Что со мной, не знаю, но мне кажется, что я так тебя люблю, что умру…

— А мне кажется, что мы с тобой никогда не умрем… — сказал я.

И тут впервые я почувствовал, что я грубый и нескладный парень, который не умеет даже сказать женщине по-настоящему, как он ее любит, не умеет даже по-настоящему приласкать любимую женщину. Я положил ей ладонь на затылок и легко провел по пушистым завиткам. Ена неожиданно всхлипнула, поймала мою руку и крепко поцеловала. Губы у нее были горячие и сухие.

Замков искоса посмотрел на меня и, минутку поколебавшись, быстро сказал:

— Теперь я вижу, что у тебя действительно не было с Еной никакого романа. И слава богу. Это я, конечно, говорю от своего имени… С такой женщиной свяжешься — пропадешь… Я вот до сего дня в глубине души люблю ее. Хоть поломать все и вся из-за женщины в наше время, по-моему, глупо. Представляешь, как у нас все это воспримут? Потащут на бюро. Затрубят о моральном разложении, ведь о любви, о чувстве никто даже и не вспомнит. Какие чувства, если ты любишь не жену? И куда потом с таким хвостом подаваться? Кому нужен аморальный тип? Тем более, что живописца из меня не получилось…

— Ну, и пошляк же ты, старик, — сказал я и похолодел от мысли, что Замков повторяет то же самое, только в более прямой и грубой форме, что когда-то передумал я, философствовал насчет любви и партийного бюро, пытаясь снять с себя ответственность за все, что произошло между мной и Еной. Замков сидел рядом, а я видел себя.

— Ты говоришь, что я пошляк, а я любил ее и сейчас люблю, но ты не знаешь, сколько силы воли мне понадобилось, чтобы…

— …победить пагубную страсть, — перебил я его.

— Может быть, пагубную, — задумчиво проговорил Замков.

От воды тянуло прохладой, но купаться не хотелось.

— Ты зачем пожаловал-то? — спросил Замков.

— Да письмо разбирать. Братья схватились смертным боем из-за ста квадратных метров землицы…

— Землица, — протянул Замков. — Тут еще полно кержаков живет… Но я тебе вот что могу предложить: поедем-ка, друг, со мной в Зеленогорск. Там живут парни, которые коллекционируют пейзажи не на полотне, а настоящие пейзажи. Я хочу сходить с ними дня на два в горы… Посмотреть пейзажи из их коллекции…

Я представил себе горы, заросшие огромными пихтачами, прозрачные речки, синие дали, черные столбы горелых деревьев. Давно я уже не вылезал из города. Мне страстно захотелось посидеть вечером у костра, подышать запахом похлебки, почувствовать, как обжигает губы жестяная кружка со смородиновым чаем.

— Договорились, — сказал я.