— В моей практике не случалось, чтобы женщина играла в духовом оркестре, да еще на пистон-корнете… Но вы пришли первой, и я записываю вас… Это даже своеобразно и очень… интересно. Послезавтра на первое занятие. Извольте без опозданий…

С этого осеннего вечера Доля стала бывать в клубе каждый день. Деревенские парни записываться в оркестр не спешили. Дело новое, непривычное. Но в конце концов все инструменты были разобраны. Не хватало только барабанщика и музыканта на бас. В крохотной комнатке за сценой, которая, однако, громко называлась «гримерной», Степан Степанович по средам и субботам проводил уроки нотной грамоты. На старой школьной доске он масляной белой краской начертил семь ровных линеек, пририсовал к ним красивый скрипичный ключ. На этих линейках и писались мелом нотные знаки. Тут же Степан Степанович проигрывал их на своей личной, со стертой позолотой, но очень голосистой трубе. Дело шло споро. Через месяц почти все оркестранты, устроившись в разных частях зрительного зала, уже вовсю выдували из инструментов гаммы. Вскоре нашелся и басист. Решился взять в руки огромную трубу шофер с РТС Колька Курицын, демобилизовавшийся из армии вместе с Георгием парень. Он с удовольствием надел на плечо медный круг и раза два дунул в никелированный мундштук. От могучего рыка пыль полетела с резных карнизов.

Вскоре все парни привыкли к Доле и не приставали к ней со своими шутками. Она в уголке сцены за пыльной бархатной занавесью старательно разучивала гаммы. Потом вальс «На сопках Маньчжурии». Но в душе ее жила мелодия, услышанная темным осенним вечером возле кирпичной стены клуба. Доля мечтала когда-нибудь сыграть ее. Примирилась со странным увлечением Доли и свекровь, которая вначале встретила «музыку» в штыки. Доля не спорила со старухой, но и репетиций не прекратила. Степан Степанович ровно и терпеливо относился к ней, так же, как и ко всем другим. Но иногда она замечала на себе его внимательный взгляд темных глаз. Он словно приценивался к ней, ожидая от нее чего-то необычного.

Доле нравилось уйти с трубой в темный уголок за старенькие, пропахшие пылью и гримом кулисы. Выступая из-под небрежной побелки, со стены и потолка на нее поглядывали святые. Темные печальные очи их следили за ней внимательно и грустно. Доле казалось, что они, истосковавшись в одиночестве, с удовольствием вслушиваются в ее игру. От длительных репетиций жесткий мундштук набил ей на верхней губе маленький шарик, похожий на дробинку. Днем на работе Доля иногда касалась этого шарика кончиком языка, и ей делалось хорошо в предчувствии вечера, когда она снова возьмет в руки трубу. Однажды она попыталась повторить на память мелодию, слышанную в первый вечер. Из-за кулисы шагнул к ней Степан Степанович. Он осторожно, но крепко прижал ее пальцы к металлическим круглым кнопкам и тихо, строго сказал:

— Не надо сейчас. Потом я тебя научу…

Под новый год в клубе устроили традиционный вечер, приклеили разноцветную афишу на промерзлой двери: «Новогодний бал-маскарад!!! Вручение премий! Викторины! Аттракционы! Впервые танцы под духовой оркестр!!! Работает буфет».

Еще с утра Доля начала тщательно готовиться к празднику. До того как пойти на ферму, она раздула в большом старинном утюге угли и выгладила белую батистовую кофту, потом отутюжила черную шерстяную юбку. Юбку она позаимствовала у Вальки. Она не любила брать что-то взаймы, но парни из оркестра договорились одеться одинаково — белая рубашка, черные брюки. Степан Степанович с одобрением сказал: «Строго, но со вкусом».

Весь день Доля думала о предстоящем концерте. Она поймала себя на том, что опять чего-то ждет, на что-то надеется. Это было так неожиданно, что Доля замерла у деревянных яслей с охапкой сена и долго стояла не двигаясь. Она вдруг поняла, что жизнь не остановилась со смертью мужа. Воспоминание о нем резануло ее, но она ощутила только глубокую боль. Стенка, которая окружала ее и отгораживала от мира, исчезла.

Они договорились встретиться с Валькой на углу у клуба. Доля шла медленно. От мороза звонко и неожиданно стреляли бревна в стенах домов. Вокруг месяца мерцал огромный круг. Небо серебрилось от изморози. Вдалеке слышались веселые звуки двухрядки. «Кто-то отчаянный: пальцы-то не отморозит», — улыбнулась Доля и опять подумала, что через несколько минут возьмет в руки свою трубу. Настывший за день в холодной комнате металл мундштука сначала обожжет губы. Но она согреет мундштук теплой ладонью, и труба запоет, послушная ее дыханию. Доля засмеялась, и в эту минуту увидела Вальку, державшую в руках сверток с туфлями.

— Что с тобой? — удивилась Валька. — Не выпила ли ты, бабонька, чего-нибудь крепкого…

— Я не выпила. Просто — Новый год…

— Рассказывай. Так я тебе и поверила. Идет человек один посередке улицы и смеется-заливается. А разве могут блестеть глаза у тверезого?

— Наверное, могут…

Они вошли в клуб. В фойе уже успели накурить. Вверху под сферическими сводами клубился синеватый туман. Пахло мокрыми валенками, тройным одеколоном, пудрой «Кармен» и духами «Красная Москва». Доля провела Вальку в гримерную. Валька повертелась перед длинным, давно не мытым зеркалом и исчезла в зале.

Доля подошла к углу, где прямо на полу лежали инструменты, подняла черный футляр с трубой. Она начистила медь зубным порошком, тщательно протерла мягкой тряпочкой. Металл засветился ровно, тепло. Потом достала тетрадку с нотами, поставила на деревянный пюпитр и извлекла первый негромкий звук. Ей было слышно, как беспрерывно хлопала входная дверь, смеялись и разговаривали в зале. В гримерную входили ребята. Колька Курицын пришел в шерстяном костюме с шелковым голубым галстуком, широкий узел которого подпирал его красный от бритья подбородок. От Кольки пахло мылом и водкой. Он пошептался с ребятами, и они, пошелестев бумажками, исчезли. А когда вернулись, карманы их пиджаков оттягивали бутылки.

— Веселее дуться будет, — подмигнул Колька Курицын Доле. — Может, для храбрости примешь?

— Да ну тебя! — сказала Доля.

Перед самым началом в гримерную зашел торжественный Степан Степанович. На нем был отутюженный пиджак и новый галстук-бабочка. Он строго осмотрел оркестрантов, задумчиво оттянул несколько раз губу, улыбнулся.

— Итак, ребята, сегодня вы станете духачами, — Степан Степанович с удовольствием нажал на последнее слово и поднял над головой маленькую руку. С боевым вас крещением…

Доля плохо помнила, как рывками ушел в стороны занавес. Она сидела