Завладей мной - Моника Кун

Моника Кун

Завладей мной

Смертельные грехи 3

Для всех, кто сомневается в своей здравомыслящей природе, когда дело касается любви, — Доктор Шторм примет вас прямо сейчас.

ПРОЛОГ

Что происходит с человеком, когда он любит так сильно, что готов на всё? Даже убить ради этой любви. Вот насколько глубоко это уходит. Когда кто-то становится твоим всем — твоим солнцем, луной и звёздами, — сама мысль о его боли, о его страданиях становится невыносимой. Ты бы стёр любое препятствие, уничтожил любую угрозу — без колебаний.

Но потом приходит мучительное осознание. Самое тяжёлое в такой любви — признать, что самое бескорыстное, самое настоящее проявление чувств — это отпустить. Разорвать связь, освободить того, кого ты держишь, потому что иначе ты убьёшь его. Ты задушишь, сломаешь, разрушишь именно ту сущность, которую так боготворишь.

Я лежу, уставившись в этот проклятый белый потолок, и снова и снова прокручиваю в голове каждое мгновение. Думаю: что я мог сделать иначе? Какие слова или поступки изменили бы финал? Но жестокая истина в том, что ничего. Всё это — именно там, где я должен был оказаться с самого начала. Независимо от моих решений, независимо от того, как сильно я любил. Это жизнь, в которую я родился, и никакая любовь, сколь бы яростной и чистой она ни была, не смогла бы её исправить или сделать лучше.

Любовь лишь сделала всё хуже.

ГЛАВА 1

ДЭЙН

Я за секс, особенно когда это без обязательств, но, чёрт возьми, никогда в жизни я так сильно не хотел, чтобы кто-то скорее слез с моего члена, как этим утром. Одна из моих «пациенток» — хотя пациенткой её назвать нельзя, ведь я прекрасно знаю: она приходит ко мне лишь для того, чтобы я вставил ей во что-то из её трёх дырок. Да, у девушки явно проблемы, но точно не те, которые я могу решить. И всё же она продолжает записываться на приём, даже после того, как я ясно дал понять: что бы она себе ни надумала, это нужно прекратить.

Мне она даже не нравится.

Я смотрю, как она двигается сверху, её грудь подпрыгивает, пока она скачет на мне и издаёт самые ужасные звуки, что только можно вообразить. Честное слово, кажется, будто её режут. Я не удивлюсь, если сейчас в дверь ворвётся полиция.

— Ты всегда знаешь, как мне помочь, — стонет она сквозь эти оглушительные крики.

Господи. Сомневаюсь, что я хоть какое-то отношение имею к её «облегчению» — да любой мужик с членом смог бы её довести.

После самых долгих двадцати минут в моей жизни она наконец-то кончает, и я тут же решаю изобразить оргазм. Ненавижу это делать.

Она сползает с меня, тянется для поцелуя, но я резко уворачиваюсь и вскакиваю:

— Ну… это было весело. Но у меня важная встреча, так что я быстро в душ. А ты сама знаешь, где дверь.

С этими словами я направляюсь в ванную, молясь, чтобы она просто взяла свои вещи и свалила.

— Я могу присоединиться, если хочешь, — протягивает она, самодовольно крутя прядь волос между пальцами с облезлым красным лаком.

Меня передёргивает от одной мысли, что её голое тело снова будет прижиматься ко мне.

— Нет, Бруклин. Ты можешь уйти. Сейчас, — произношу я, голос звучит жёстче, чем я хотел, но чёрт, ну сколько можно, женщина, пойми же намёк.

Её ухмылка гаснет, щёки заливаются краской. Она фыркает, хватает одежду и, одевшись наспех, вылетает за дверь, хлопнув ею с такой силой, что стены дрогнули.

— Иисус, — выдыхаю я себе под нос.

* * *

— Ты опоздал, Шторм, — выкрикнул один из моих коллег, когда я вошёл в кофейню. Брент Сойер. Мы познакомились вскоре после моего переезда в Бостон из Чикаго. Сначала я его терпеть не мог. Казался самодовольным мудаком, источающим уверенность, которая действовала мне на нервы. Теперь, спустя несколько месяцев, этот самодовольный мудак стал одним из моих лучших друзей.

— Да-да, знаю. Чёртова Бруклин, — отмахнулся я, плюхнувшись на стул напротив него. Этого объяснения хватило: он только закатил глаза и покачал головой.

— Я заказал за тебя. Большой капучино, четыре сахара, — сказал он с усмешкой, и тут же официант поставил передо мной дымящуюся кружку. Он знает мой заказ наизусть. Патетично, если честно.

— Как мило. Ты что, тоже решил меня трахнуть? — поддел я его, подмигнув.

Он фыркнул, пробормотав «отъебись» себе под нос. Но я-то знаю, какие грязные мысли у него в голове, когда я снимаю футболку в зале. Эти взгляды украдкой, лёгкие перемены в позе — я всё замечаю. Быть сексуальным для женщин приятно, но вот нравиться ещё и мужчинам — это, если честно, льстит.

Усмехнувшись, я размешал кофе и сделал глоток, прежде чем он начал:

— Эта твоя Бруклин совсем съехала с катушек.

— Это ещё мягко сказано, — отвечаю я, облокотившись локтями о стол.

— Тебе нужно как-то обуздать эту психованную.

Психованная. Это слово ударило по мне, как нож в живот. Челюсть сжалась, знакомое напряжение прокатилось по шее и плечам. Это же просто слово, я знаю, но оно несёт за собой груз прошлого, целое одеяло из боли и отвержения. Оно задевает меня сильнее, чем должно, сильнее, чем я готов признать.

«Псих» — любимое прозвище моего детства. Клеймо, ярлык, выжженный на душе. Каждая приёмная семья, каждый временный приют, что заканчивался очередным закрытым дверью и новой отпиской. Они брали меня ради чека, ради иллюзии благотворительности — а потом понимали, что я слишком трудный. Сломанный. И неизбежно: обратно в систему, снова по кругу.

Я до сих пор слышу их голоса в голове.

«Тебе не место в семье, тебе место в дурке.»

«Психованный мальчишка.»

«Лучше бы ты сдох и всем сделал одолжение, псих.»

Я стиснул зубы так, что заболели мышцы лица. Под столом сжались кулаки, ногти впились в ладони. Я отвёл взгляд, лишь бы он не заметил, как это слово ударило по самому больному.

Дыши, Дэйн. Просто дыши.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Чувствуя, как сердце хоть немного успокаивается, я резко осушил кофе и встал:

— У меня пациент через час, пора идти. Спасибо за кофе, сладкий, — сказал я с усмешкой, пряча за этим накатывающую тревогу.

Брент только метнул в меня раздражённый взгляд и показал средний палец. Я натянул болезненно-натянутую улыбку