могла бы получить специализированную помощь, которой так отчаянно нуждалась.

Мысль застряла у меня в горле, горькая таблетка, которую невозможно проглотить. Убедить собственную мать? Женщину, которую я едва узнаю? Задача казалась невозможной после всех этих лет молчания.

Что я могу сказать? И даже если я смогу её убедить, будет ли это действительно наилучшим решением? Или просто ещё одна форма отказа, ещё один способ дистанцироваться от обломков её жизни?

Вопросы крутились в голове, без ответа и мучительно, пока я следую за медсестрой по яркому коридору. Каждый шаг ощущался как шаг к конфронтации, к которой я был не готов.

Наконец мы останавливаемся. Прямо перед дверью. Той самой, которую я так боялся, к которой одновременно отчаянно стремился.

Медсестра двигается мучительно медленно. Каждый скрип старых петель, когда она приоткрывает дверь, тянется как вечность. Наконец щель достаточно широка, чтобы заглянуть внутрь. И там она. Моя мать. Сидит на краю кровати, спиной ко мне.

Дыхание застряло где-то между лёгкими и горлом. Чувствовался физический барьер, мешающий мне двигаться, говорить.

Я хотел броситься к ней, обнять, но ноги словно пустили корни. Мне пришлось приложить сознательное усилие, небольшую внутреннюю битву, чтобы сделать первый, неуверенный шаг.

Комната поглотила меня целиком. Дверь с щелчком закрылась за мной, делая пространство ещё меньше, почти удушающе. Казалось, весь воздух выкачан, пока мать медленно оборачивалась.

Боже, как она ужасно выглядит. Истощение вытравило глубокие линии вокруг глаз, отбрасывая тяжёлые тёмные круги. Кожа бледная, словно она уже исчезает. Цвет полностью покинул лицо. Это пугает больше, чем я хочу признать.

Несмотря на всё, она улыбается слабой улыбкой. Вспышка той женщины, которую я помню, той, что гонялась за мной в парке и пекла печенье дождливыми днями.

— Мой малыш, — шепчет она, голос тонкий и хрупкий.

Слова резанули. «Мой малыш». Я ненавижу это прозвище теперь, оно кажется неуместным, оторванным от напряжения, которое витает между нами. Я морщусь, но сдерживаю острый ответ, готовый вырваться наружу.

— Я так рада, что ты здесь, сынок, — продолжает она, поднимаясь с кровати и медленно шагая ко мне. Каждое движение выглядит как борьба с невидимым весом, давящим на неё.

Я остаюсь замороженным, наблюдая за её приближением, анализируя каждую деталь.

— Разве тебе не приятно меня видеть...

— Тебя переведут, — вырывается из меня, голос плоский, лишённый эмоций. Просто факты. Холодные. Она замирает, глаза расширяются от смеси недоумения и начинающего понимания. Хрупкая улыбка окончательно рушится.

— Что? — спрашивает она, голос срывается, хрупкий звук, который нисколько не смягчает сталь в моём сердце.

— Они больше не могут тебе помочь. Тебя переведут в психиатрическую больницу, — говорю холодно, слова словно осколки стекла в горле. Я сжимаю кулаки, вдавливая ногти в ладони, жалкая попытка удержать цунами эмоций внутри.

— Это то, чего ты хочешь для меня? — спрашивает она, голос теперь отчаянный, с просьбой, которую я решительно игнорирую.

Я смотрю на неё, недоверие сталкивается с долгим, затаённым гневом. Ладони начинают болеть, полумесяцы от ногтей отпечатались на коже.

Я фыркаю, качаю головой, горько смеясь. — Мне плевать.

Я вижу мелькание боли в её глазах, едва заметный вздрагивание. Но всё, что она мне причинила, каждый мучительный момент… Я не могу позволить себе заботиться.

— Тебе всё равно на мать? — слова как оружие, последняя попытка ранить.

Вот оно. Что-то внутри меня лопается.

— Как ты заботилась обо мне? — взрываюсь я, гнев наконец извергается, как долго дремавший вулкан. — Как ты разрушила меня? Каждое плохое событие было твоей виной. Ты позволила ему обращаться с нами как с ничем, могла уйти и забрать меня оттуда, но нет. Ты осталась, чёрт возьми! — кричу я, слова срываются, поток долгожданного гнева.

— Я увел нас от него. Не тебя. Я был просто ребёнком. А что ты сделала после его ухода? — голос пропитан презрением.

Она не осмеливается сказать ни слова, просто стоит, статуя стыда, пока слёзы катятся по её щекам.

— Ты спирально падала, и тянула меня с собой! Твоё чёртово питьё, наркотики, мужчины, что приходили и уходили каждую вторую ночь, а я должен был это наблюдать и слушать всё, — воспоминания как жестокое слайд-шоу, каждое изображение острее и мучительнее предыдущего.

Я наконец останавливаюсь, задыхаюсь, грудь сжимается знакомой, нежеланной паникой. Чёрт. Не сейчас. Не здесь.

Она шмыгает носом, жалкий, раненый звук, и делает осторожный шаг ко мне. Я отскакиваю, как будто она заразна.

— Не смей. Ты идёшь в эту чёртову институцию, а потом я не хочу тебя больше слышать, поняла? — голос низкий, опасный, дрожащий от усилия сдержать оставшийся гнев.

Прежде чем она сможет ответить, я распахиваю дверь, петли скрипят в протесте, и выхожу, оставляя её стоять среди обломков моих слов.

Эта женщина — не моя мать. Моя мать умерла давно, похоронена под годами пренебрежения, аддикции и глухого молчания разрушенного дома.

ГЛАВА 8

СЭЙДЖ

Я проснулась и обнаружила, что у меня закончился кофе. Это, должно быть, худший способ начать понедельник.

К счастью для меня, я живу за углом от кофейни, так что это почти то же самое. Звонок на двери звенит, когда я открываю её и вхожу внутрь.

Меня встречают самые потрясающие ароматы молотого кофе и выпечки. Это напоминает мне The Diner Shop в Чикаго. Кажется, будто я там работала совсем недавно.

Когда я копаюсь в сумке в поисках кошелька, я врезаюсь во что-то твёрдое, и дыхание уходит из меня.

Чёрт возьми. Что ещё сегодня может случиться?

Я поднимаю взгляд, и мои глаза расширяются.

— Ты в порядке, дорогая? — его знакомый глубокий голос задевает прямо нужные точки в моём мозгу.

— Дэйн, привет, я в порядке. Извини, сегодня у меня действительно не лучший день, — я спотыкаюсь в словах, всё ещё ошеломлённая тем, что мы буквально столкнулись.

Он хмурится, но всё равно улыбается. — У тебя день рождения, не должно быть плохого дня, — говорит он, засовывая руки в карманы, и тогда я всерьёз оцениваю его внешний вид.

Он в тёмно-синем, идеально сидящем костюме, который облегает тело, как вторая кожа. У меня пересохло во рту при виде этого.

Я улыбаюсь ему, но прежде чем успеваю что-то сказать, он снова заговорил: — Ты уже была на станции?

Я нахмурилась. Откуда он знает, что я работаю на станции? Мы никогда не обсуждали, чем занимаемся. Наверное, он просто предположил по моим друзьям-полицейским.

Отбрасывая эту мысль, я очищаю горло: — Нет, ещё нет. Сначала мне нужен кофе.

Он улыбается, и я наблюдаю, как его взгляд скользит по мне, вызывая дрожь