плюс рюкзак с котом. Но она упрямо шла вперёд, шатаясь на каждом шагу.

— Мама... лицо... не чувствую... — прошептал Марк в её ухо. Слова давались с трудом — губы онемели, язык стал деревянным.

Пятнадцатая минута.

Супермаркет маячил впереди. Большое тёмное здание с потухшей вывеской "Реми". Но казалось, до него ещё так далеко.

Марк плакал беззвучно. Слёзы мгновенно превращались в ледяные дорожки на щеках. Надя спотыкалась на каждом втором шагу, ноги заплетались. Алиса волочила больную ногу, хватаясь за отца.

Антон закашлялся. Горло горело.

— Давай малышка! — он подхватил дочь под руку. — Осталось немного!

Последние пятьдесят метров они преодолели на чистой воле и животном страхе. Антон тащил Алису, Надя несла Марка. Четыре человека против шестидесяти семи градусов мороза.

У стеклянных дверей "Реми" все рухнули на колени и сбились в кучу. Пытались сохранить хоть какое-то тепло, делясь последними крохами. Дышали как загнанные звери, хрипло, рвано.

Первым пришёл в себя Антон. Поднялся на непослушных ногах, едва не упал снова. Руки дрожали, то ли от холода, то ли от напряжения.

Стеклянные двери супермаркета были заперты. Через стекло, покрытое изнутри причудливыми узорами инея, виднелись ряды полок. Нетронутые, заставленные товарами. Магазин закрыли в первый день катастрофы и больше не открывали.

— Кирпич... — Надя подняла дрожащую руку, указывая в сторону. — Там... дверь...

У технической двери действительно лежал красный кирпич, подпорка. Покрытый толстым слоем инея, но не вмёрзший в лёд намертво.

Антон встал, покачнулся. Три метра до кирпича показались марафонской дистанцией. Дошёл, держась за стену. Ударил по кирпичу ботинком — слабо, нога плохо слушалась. Ударил ещё раз, вложив больше силы. Кирпич сдвинулся, покатился по обледенелому асфальту.

Поднял его. Руки дрожали так сильно, что он едва не выронил находку. Вернулся к стеклянной двери, прицелился, размахнулся...

Бах!

Звук разбитого стекла в ночной тишине прозвучал как пушечный выстрел. На двери появилась паутина трещин, расползающаяся от точки удара.

Бах! Бах!

Дыра размером с кулак. Антон начал расширять её, выбивая осколки кирпичом. Стекло сыпалось на снег, звеня как новогодние колокольчики. Жуткая пародия на праздник.

— Головы прикрыть! — крикнул он.

Надя накрыла собой детей, отвернулась от стеклянного дождя. Когда проход стал достаточно большим, они по очереди протиснулись внутрь. Порезали перчатки об острые края, но это было неважно. Главное — они внутри. В относительном тепле.

Антон оттолкнулся от стеклянной витрины, чтобы встать. На холодном стекле остался отпечаток его ладони: пять растопыренных пальцев и тёмные разводы. В свете фонарика отпечаток блеснул красным.

— Чёрт... — он поднял руку, увидел дыру в перчатке.

Стянул её. Порез через всю ладонь, глубже, чем показалось сначала. Кровь уже загустела от холода, превратилась в бордовую корку, но при движении пальцев рана открылась снова. Несколько капель упали на пол.

Вот зараза, — подумал он.

Надя заметила, хотела что-то сказать, но промолчала. Только отвернулась.

В магазине царила кромешная тьма. И холод, но всё же градусов на пятнадцать теплее, чем снаружи. После улицы казалось почти тропиками.

Антон щёлкнул фонариком. Жёлтый луч выхватил из темноты бесконечные ряды стеллажей. Консервы, крупы, сладости — всё на своих местах, будто время остановилось. Ледяной музей потребительского изобилия.

Он оперся о ближайший прилавок, переводя дыхание.

— Туристический отдел, — выдохнул он, и от его дыхания в воздухе повис белый пар. — Помню, в дальнем углу должны быть плитки.

Они двинулись вглубь магазина, спотыкаясь и держась друг за друга. Ноги заплетались, но останавливаться было нельзя. Нужен источник тепла. Срочно.

У дальней стены обнаружился рай туриста: стенды с палатками, рюкзаки всех размеров, спальники. И там, на самой нижней полке...

— Газовые плитки! — Антон рухнул на колени перед стеллажом. — Господи, смотрите сколько!

Портативные горелки, походные плитки, даже небольшие газовые обогреватели. А рядом — целая стена с баллонами. Десятки запасных баллонов в фирменной упаковке.

— Комната, — Алиса показала дрожащей рукой на дверь в углу. — Может там теплее будет.

Дверь была не заперта. Ввалились в небольшое помещение без окон, что-то вроде комнаты отдыха. Два матраса лежали прямо на полу, на вешалке висело старое ватное одеяло. На столике — кружки с засохшим кофе, пепельница с окурками. Видимо, ночная смена отдыхала здесь.

— Скорее, — Надя опустила Марка на матрас. — Зажигай плитку!

Антон трясущимися руками вытащил баллон из упаковки, начал устанавливать. Пальцы не слушались, онемевшие, неуклюжие в толстых перчатках. Наконец справился. Щелкнул раз, два — работает.

Голубое пламя вспыхнуло. Тепло.

— Вторую давай! — скомандовала Надя. — Тут маленькое помещение, прогреется быстрее.

Зажгли вторую плитку. Потом Антон сбегал в торговый зал, притащил охапку спальников. Они устроили из них и матрасов подобие гнезда.

Забились туда всей семьёй, накрылись сверху всем, что нашли: спальниками, одеялом, даже какими-то флисовыми кофтами из туристического отдела. Обнялись, делясь теплом.

И тогда началось самое страшное.

Тепло возвращалось медленно, неохотно. А вместе с ним приходила боль.

— А-а-ай, больно! — Марк заплакал в голос, когда кровь начала возвращаться в онемевшие пальчики. — Колет! Сильно!

— Терпи, солнышко, терпи, — Надя растирала его маленькие ручки своими, тоже болящими. — Это хорошо. Значит, пальчики согреваются.

В маленькой подсобке запахло: кислый запах страха, металлический привкус крови от прикушенных губ, резкий аромат пота, проступившего сквозь слои одежды. Тела отогревались, выделяя всё, что сдерживал холод.

Алиса с трудом стянула ботинок. Носок прилип к коже. Ступня была белая, восковая. Она попробовала пошевелить пальцами — получилось, но с таким трудом, будто они были деревянными.

В ушах появился странный звон: кровь с трудом пробивалась через суженные сосуды. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Алиса зажмурилась, пережидая приступ.

— Пап... это обморожение?

Антон посветил фонариком на её ногу, потом осмотрел свою левую руку. Мизинец и безымянный палец были такого же воскового цвета.

— Наверное... но не сильное. Отогреется. Будет болеть, но пройдет.

Он старался говорить уверенно, но сам не чувствовал мизинец. Совсем. Будто его не существовало.

Щёки горели огнём. Кожа отогревалась, восстанавливая чувствительность. Надя коснулась их пальцем — и тут же отдёрнула руку. Будто прижгли утюгом. Из глаз брызнули слёзы.

— У всех так, — сказал Антон, заметив её взгляд. — Пройдёт. Скоро.

Надя кивнула, стиснув зубы. В ушах что-то пульсировало в такт сердцебиению. Каждый удар пульса отдавался болью в висках.

Бади наконец выпустили из рюкзака. Кот выскочил как ошпаренный, метнулся в угол подсобки. Сидел там, прижавшись к стене, и смотрел на людей