пожар дома. Мама спасла нас. Вода кончилась. Пальцы мёрзнут.»

После завтрака Антон решил проверить соседей. Взял молоток, на всякий случай, и вышел на лестницу. Холод в подъезде ударил кулаком. На ступеньках следы вчерашней трагедии.

Спустился на второй этаж. С каждым шагом лёд под ногами хрустел, как битое стекло. Постучал к Михалычу.

— Сосед! Ты как там? Живой?

Тишина. Потом — шаги. Медленные, шаркающие. Будто человек еле передвигал ноги.

— Да... — голос доносился откуда-то из глубины квартиры. Слабый, с хрипотцой, будто каждое слово давалось с трудом. — Всё нормально... Просто приболел...

Между словами — долгие паузы, тяжёлое дыхание. Антон прижался ухом к холодной двери.

Михалыч кашлянул. Глухо, надрывно, долго не мог остановиться.

— Может, что нужно? Лекарства есть?

— Не надо, все хорошо... Не открываю дверь... Тепло уйдёт...

Антон понял. Михалыч что-то недоговаривал. Но что он мог сделать? Выломать дверь? А потом?

— Если что — стучи по батарее. Услышим.

— Хорошо... Иди...

Последние слова прозвучали как прощание.

Антон спустился к Кравченко на первый. Дверь была покрыта толстым слоем льда. Больше, чем у других. Лёд натёк снизу, будто вода лилась из-под двери и замерзала. Постучал.

— Эй! Как вы там? Всё хорошо?

Тишина.

Постучал сильнее. Потом ударил кулаком. Костяшки пальцев взорвались болью от удара о промёрзшую дверь.

— Вы там живы?

Прислонился к двери. Ни звука. Ни плача, ни голосов. Ничего.

Вернулся домой. Надя встретила его в прихожей.

— Ну что там?

— Михалыч ответил, но не открыл. Говорит, болеет.

— А эти, с первого?

Антон покачал головой. Обнял жену, почувствовал, как она дрожит. Не только от холода.

К вечеру стало понятно: в квартире долго не выжить. Даже все вместе под одеялами они едва сохраняли тепло. Газ расходовался быстро: чайник, еда, попытки согреть хотя бы одну комнату. Тепло уходило мгновенно.

К ночи температура упала ещё ниже. В окнах появились новые трещины. Стёкла не выдерживали перепада температур. Антон заклеил их скотчем, но тот плохо держался на обледенелых стеклах, отваливался через минуту.

— Завтра попробуем что-нибудь придумать, — сказал он, укладываясь спать.

Но все понимали — придумывать особо нечего. Дом медленно замерзал. Стены покрывались инеем изнутри, пол хрустел под ногами. А вместе с домом замерзали и они.

***

5 января | Температура: -61°C | Ветер: 28 м/с (ощущается как -87°C)

Проснулись от запаха гари. Едкий дым слегка просачивался через щели в окнах, щипал глаза, заставлял покашливать.

— Что-то горит? — Надя закашлялась, прижимая к лицу край одеяла.

Антон подошёл к окну, посмотрел. В обледенелом стекле отражалось оранжевое зарево. Вдали всё ещё полыхало: нефтебаза горела третий день. Ветер сменил направление и нёс дым прямо к ним.

— Как будто весь район горит, — Надя не отрывалась от окна.

Скотч не держался, постоянно отклеивался от наледи. Пришлось закрывать тряпками, старой одеждой. Но дым всё равно проникал, оседал на языке горьким привкусом.

На завтрак разморозили последнее яйцо. Скорлупа треснула от мороза. Остатки хлеба превратились в каменные куски, какие-то полуфабрикаты слиплись в один ледяной ком. Первый газовый баллон начал сдаваться: пламя становилось слабее.

— Сейчас потухнет, — сказала Надя, глядя на умирающий огонёк.

— Да... Осталось два...

После завтрака Антон решил спуститься к Михалычу. Постучал в дверь. Тишина ответила ему. Долгая, тягучая.

— Эй Михалыч! Ты как?

Долгая тишина. Потом — еле слышный голос, словно из могилы.

— Да...

Один звук. Даже не слово — выдох.

— Я тебе тут пару конфет принёс — дети передали.

— Не надо... Я в порядке...

Но голос говорил обратное. Слабый, прерывистый. Между словами — влажные хрипы. Михалыч явно был болен.

— А еда есть? Вода?

— Есть, есть... Все хорошо... Иди...

Антон постоял у двери. Он всё равно не смог бы помочь. Никто не смог бы.

К Кравченко даже не стал спускаться. Знал, что услышит только тишину. Ту особенную тишину.

Вернулся домой. Семья сидела в большой комнате, сбившись в кучу. Их дыхание создавало маленькое облако тумана над головами. Марк играл с солдатиком на подоконнике, водил им по ледяным узорам.

— Смотри, мам, — позвал он. — Тут лица!

Надя подошла, посмотрела. В хаотичных узорах инея, подсвеченных тусклым дневным светом, действительно мерещилось что угодно. Марк водил пальчиком по стеклу, обводя контуры.

— Вот дядя с усами... вот собачка... а это похоже на Бади!

— Это просто узоры, малыш.

— Нет, они настоящие. Видишь — вот дядя, вот тётя, вот собачка. Они говорят.

— И что говорят?

Марк прислушался, наклонив голову к окну. Его дыхание на мгновение создало прозрачное пятно на стекле.

— Говорят... тихо-тихо. Что скоро придут. За нами.

Родители переглянулись. Стресс, холод, изоляция. Всё это сказывалось на ребёнке. Или он просто фантазировал, спасаясь от страха.

— Они добрые, — добавил Марк. — Просто холодные. Как лёд. Как солдатик.

Он поднял игрушку — пластик покрылся тонким слоем инея, который блестел в тусклом свете.

До вечера семья просидела в комнате: грелись, думали, молчали. Воздух становился всё более спёртым: без вентиляции, с заткнутыми окнами. Пахло немытыми телами, кошачьим туалетом, остатками еды. Но открыть окно означало впустить смерть.

Алиса сидела в углу с блокнотом. Долго смотрела на чистую страницу, держа карандаш над бумагой. О чём писать? О том, как умирает дом? Как молчат соседи? Как её маленький брат сходит с ума?

Карандаш дрожал в пальцах. Она подула на руки, растёрла. Наконец написала.

«5 января. Михалыч жив. Наверное. В квартире невкусно пахнет.»

Вечером заметили кое-что странное. Когда ветер стихал, а происходило это ближе к ночи, становилось заметно теплее. Не тепло, конечно. Но разница в десять-пятнадцать градусов ощущалась как спасение.

— Если идти куда-то, то только ночью, — сказал Антон. — Днём этот ветер быстро убьёт нас.

— Идти? Куда идти? — Надя обняла детей крепче. В её голосе звучала паника.

— Не знаю. Но здесь мы долго не протянем. Нам нужно какое-то место, где будет тепло. Может дача. Там печка, дрова, еда...

— Это очень далеко, а мы с детьми! По льду!

— Ну думаю километров сорок. Другого выхода нет.

Ночью Марк просыпался несколько раз. Подходил к окну, смотрел на узоры. Шептался с ними, кивал, будто получал ответы. Родители делали вид, что спят, боясь спугнуть его странное спокойствие.

— Они говорят — скоро, — прошептал он солдатику. — Надо собираться.

***