под ногами, громкий как выстрелы в этой тишине.

Проходя мимо панельной девятиэтажки, Антон увидел их. Старые детские санки, примёрзшие к сугробу возле подъезда. Красные, с облупившейся краской. Полозья целые, крепкие.

— Погодите.

Он подошёл, пнул носком ботинка. Санки щёлкнули, освободившись ото льда, и откатились на метр.

— Зачем они нам? — спросила Надя.

— Вещи положим. И Марка, если устанет.

Верёвка оказалась целой, узлы держались. Антон перегрузил два самых тяжёлых рюкзака на санки, детские рюкзаки родители надели себе.

Двинулись по улице. Антон шёл первым, таща санки. Полозья скрипели по льду. Звук разносился эхом между домами. За ним Надя с Марком за руку. Алиса замыкала, прихрамывая на больную ногу, но упрямо не отставая.

Прошли мимо детской площадки. Качели покрыты толстым слоем инея. Горка превратилась в ледяной монолит. На лавочке...

Антон резко остановился, загородив собой Марка.

— Не смотри туда.

Но Марк уже увидел. У дерева возле лавочки лежал человек. В зимней куртке, шапке. В руке зажат поводок, а на другом конце — небольшая собака. Оба покрыты инеем, превратились в часть зимнего пейзажа.

— Дядя выгуливал собачку, — сказал Марк спокойно. — А потом они стали ледяными.

— Пошли дальше, — Надя потянула сына.

Десять минут хода — и холод начал пробираться сквозь все слои одежды. Сначала пальцы ног: лёгкое покалывание, будто муравьи забрались в ботинки. Потом щёки: несмотря на шарфы, мороз находил каждый открытый участок кожи.

— Мама, нос не чувствую, — пожаловался Марк.

— Потерпи, малыш. Прикрой ручками лицо.

Впереди показались опоры Некрасовского путепровода — главной дороги Владивостока. Там, где обычно гудели сотни машин, сейчас было тихо и пусто.

— Почти пришли, — сказал Антон. Дыхание мгновенно превратилось в облако пара, осевшее инеем на воротнике.

Небольшой подъём на мост оказался пыткой. Санки, легко скользившие по ровному льду, теперь упирались, цеплялись за неровности. Антон тянул изо всех сил, ноги скользили. Надя подтолкнула сзади.

— Давай вместе. На раз-два.

— Раз... два...

Метр за метром они втащили санки на мост. Остановились перевести дыхание. При лунном свете ледяной мост выглядел особенно устрашающим.

— Смотрите, машины, — Алиса указала вперёд.

На мосту действительно стояли машины. Немного, пять или шесть. Брошенные под разными углами, некоторые покрыты толстым слоем льда, другие лишь слегка припорошены. Новогодняя ночь — большинство встречали праздник дома.

— Ищем самую большую, — скомандовал Антон. — Джип или минивэн.

Первая машина — дырявая старая Тойота. Внутри темно, не разглядеть. Вторая — седан, слишком маленький. Третья...

— Папа, смотри! — Марк указал на большой белый Land Cruiser, стоявший поперёк дороги.

Антон подошёл, посветил фонариком через лобовое стекло. За рулём сидел мужчина. Голова откинута назад, глаза закрыты. На вид лет сорок. Замёрз.

На заднем стекле — наклейка. Весёлый мультяшный персонаж и надпись: «Ребёнок в машине!»

— Отвернитесь, — сказал Антон.

— Что ты... — начала Надя.

— Отвернитесь. Дети подойдите к маме.

Надя поняла. Развернула Марка к себе, прижала его голову к животу. Алису приобняла второй рукой.

Антон дёрнул водительскую дверь. Не заперта. Мертвец сидел пристёгнутый. Антон расстегнул ремень, секунду смотрел на застывшее лицо. Обычное лицо. Могло быть его лицом.

— Прости, — выдохнул он.

Взялся за плечи трупа, потянул. Тело было твёрдым, негнущимся, как манекен. Пришлось тащить в обнимку, борясь с мертвым весом.

Вытащил. Положил перед машиной. Хотел закрыть глаза, но веки заледенели, не поддавались. Стянул с головы трупа шапку, натянул на лицо.

Хотя бы так.

Антон встал, быстро закрыл водительскую дверь, открыл пассажирскую. Заглянул внутрь, сложил задние сиденья, чтобы получился большой багажник. Выкинул бутылки и какие-то пакеты.

— Залезаем, — позвал он.

Семья подошла к машине. Марк посмотрел на тело.

— Дядя теперь ледяной?

— Да.

— Он спит?

— Да, малыш. Спит. Бегом, залезай первый.

Забрались в машину. Санки оставили снаружи, вещи затащили внутрь. Антон включил газовую плитку, поставил на передние сиденья. Голубое пламя вспыхнуло, обещая хоть немного тепла.

Начали греть воду в кастрюле. Жизненно важная процедура: горячая вода в металлической посуде будет держать тепло дольше газа.

Пока вода нагревалась, сбились в кучу, укрылись спальниками, обнялись.

Первые пять минут всё было нормально. Потом Надя покачнулась.

— Что-то... голова кружится...

— И у меня, — Алиса прислонилась к окну.

Антон понял мгновенно. Угарный газ! Плитка сжигает кислород.

Быстро приоткрыл заднюю дверь. Холодный воздух ворвался в салон как удар хлыстом. Минус шестьдесят четыре против угарного газа. Выбор без выбора.

— Дышите! Глубоко!

Головокружение медленно отступало. Но даже с приоткрытой дверью тепло уходило мгновенно. Вода в кастрюле булькала, почти закипела.

Стук.

Резкий стук в боковое стекло.

— Эй! Я вижу вас! Пустите!

За стеклом — лицо. Мужчина, лет сорока пяти. Борода в инее, глаза безумные от холода. Он видел свет плитки, приоткрытую дверь.

— Я за вами от магазина шёл! Видел, как вы санки взяли!

Антон застыл. Рука на дверной ручке. Человек продолжал стучать, теперь ладонью.

— У меня дочка дома! Маленькая! Выходил еду искать! Дайте только согреться! Пять минут, умоляю!

Надя шепнула дрожащим голосом.

— А если он не врёт? И у него правда ребёнок?

Антон смотрел на неё, на своих детей, на человека за стеклом. Рука дрожала на ручке двери. Она хотела сказать "впусти его", но видела Марка, прижавшегося к ней. Видела Алису с огромными глазами.

— Пап? — Алиса смотрела на ручку двери.

Секунда. Две. Три.

Человек снаружи видел его колебания.

— Пожалуйста! Только согреться! Еду ждут!

Антон держал руку на ручке. В его глазах — борьба между тем, кем он был, и тем, кем становится. Медленно, словно через невероятное усилие, он потянул дверь.

Закрывая. Потом быстро потянулся к кнопке блокировки дверей.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Нет! Нет! Не делайте этого! — человек забил кулаками по стеклу.

— Я же вижу вас! У вас есть дети! Как вы можете?!

Надя закрыла уши руками. Из глаз потекли слёзы, мгновенно застывая на щеках. Антон отвернулся, но не отошёл от двери. Стоял на страже. От кого? От умирающего? От собственной совести?

Удары слабели. Голос становился тише.

— Твари... Чтоб вы замерзли... Уроды...

Скребущие звуки. Он пытался удержаться за машину. Руки больше не слушались.

— Холодно... Простите...

Глухой удар о землю.

Тишина.

Никто не двигался. Никто не говорил. В машине было слышно только бульканье кипящей воды и тяжёлое дыхание.

Надя беззвучно плакала, обнимая детей.