в Бразилиа смешались авангард и верность нации. ЭКЛАК уже успела придать национализму новый десаррольистский облик. Рауль Пребиш говорил об индустриализации страны, о создании национальной промышленности. Национальным символом были уже не те персонажи, которых превозносил мурализм, а промышленность: бренды и компании способствовали экономическому развитию. Это очень хорошо объясняет Эдуардо Девес в своей «Истории латиноамериканской мысли ХХ века»: Родо, его духовные ценности и американистские песнопения оказались отброшены. Облик нации теперь должны были формировать не поэты и художники, а новые люди действия, национальные предприниматели, отвечавшие за технологии, производство и материальное благосостояние своих стран. И, как новые представители национальной идентичности, они вскоре потребовали того же, чего требовали закоренелые националисты: чтобы в страну не проникали ни коррупция, ни заговор, ни иностранная конкуренция.

Кубичек заявлял в предвыборном лозунге: «50 лет прогресса – за 5». Они воплотились в Бразилиа, двигателе национальной промышленности, который положил конец диагностированному ЭКЛАК латиноамериканскому проклятию: роли экспортера дешевого сырья и импортера дорогих промышленных товаров. И не только. Столица заложила основы нового общества, новой страны с иной системой ценностей и привычек. Близилась утопия: пороки, унаследованные от колонии, наконец-то остались позади; поросшее джунглями плато Гояса превратилось в фантастическое поселение – не пятой расы, о которой мечтал Васконселос в 1920-х годах, но латиноамериканца будущего, существа рационального и трудолюбивого, эгалитарного и коллективистского, полностью интегрированного в поток истории.

В 1956 году Кубичек назначил Оскара Нимейера архитектором основных зданий и объявил конкурс на лучший градостроительный проект, соответствующий поставленным высоким целям. Победителем стал Лусиу Коста: два великих пропагандиста бразильского модернизма снова стали работать вместе, но уже не над проектами конкретных зданий, а над планом, о котором мечтал их учитель Ле Корбюзье и в котором они могли воплотить на практике урбанистические идеалы. И французский архитектор, и его бразильские ученики усвоили принципы, выдвинутые Международным конгрессом современной архитектуры – очагом идей, стремившимся превратить архитектуру в социальное искусство. По мнению этих творцов, путем вмешательства в пространство можно изменить конфигурацию повседневной жизни и добиться социальных изменений. Градостроительство обладает такой силой, что напрямую может влиять на образ жизни. Если в отсутствие планирования частные и капиталистические интересы погружали города в хаос, то под строгим рациональным контролем можно навести порядок в городской жизни и стимулировать коллективное действие. Так родилась Бразилиа – не просто город, а лаборатория, из которой должен был появиться новый, рациональный и эгалитарный, человек.

Прежде всего, город необходимо было сегментировать по жизненно важным функциям. В одном месте – работа, в другом – жилье, там – административные учреждения, здесь – места для отдыха; доступ к каждому из этих секторов должны были обеспечивать основные дорожные артерии. Проект в форме самолета, с которым Коста победил в конкурсе Кубичека, прекрасно иллюстрировал этот образ мышления. Город был рационально упорядочен, план представлял собой едва ли не произведение конкретного искусства. Каждой функции был отведен свой сектор. Бразилиа была задумана как совершенная машина, житель которой может выполнять все жизненные функции в разных секторах, легко доступных на автомобиле. Все было спланировано. Больше никаких пробок, никакой энтропии улиц, никакого анархического роста городов, неспособных справиться с собственным расширением или волнами миграции. Ничто не полагалось на случайность или спонтанность, сделавшую столь анархичными и хаотичными латиноамериканские улицы. Более того, покончено было с самой улицей. Наконец-то исполнилась мечта, которую Ле Корбюзье воплотил в плане Вуазен 1925 года: город, созданный для нового короля модерного мира – автомобиля, а не для пешехода.

Помимо функциональности, Бразилиа преследовала и социальные цели. «Суперквадры», на которые были разделены жилые сектора, имели абсолютно идентичные здания, без каких-либо эстетических элементов, которые отличали бы один дом от другого. Целью такого единообразия было устранить любые видимые признаки, по которым можно было бы определить различия между жителями. Высокопоставленный чиновник и обычный клерк должны были жить в одном и том же здании, в совершенно одинаковых квартирах. Коста и Нимейер намеревались покончить с классом, который портил жизнь в остальной части страны. Как заявлялось в публикации девелоперской компании, строившей город, в Бразилиа должно было родиться эгалитарное общество: «Хотя в одних квартирах комнат больше, а в других – меньше, они распределяются между семьями в зависимости от количества иждивенцев на попечении. Благодаря такому распределению и отсутствию классовой дискриминации жители „суперквадры“ будут жить в окружении одной большой семьи, в условиях идеального социального сосуществования, что пойдет на пользу детям, которые будут жить, расти, играть и учиться в единой атмосфере товарищества, дружбы и здорового воспитания. […] Именно такими вырастут на плато дети, которые построят Бразилию завтрашнего дня, ведь Бразилиа – славная колыбель новой цивилизации»[352]. Не больше и не меньше: новая цивилизация, основанная на эгалитарных, безличных и интернационалистских ценностях, одушевлявших конкретное искусство и функционалистскую архитектуру.

Планировщики Бразилиа считали, что для того, чтобы усвоить рациональные и коллективистские привычки, вдохновленные социализирующим авангардом, недостаточно созерцать безличное, утилитарное, массовое искусство. В нем нужно жить. Мужчины и женщины должны были жить среди геометрических форм, линий и цветов. Их тела должны были сталкиваться с симметричными стенами, строгими фасадами, рациональными структурами. Дети, рожденные в такой среде, должны были стать новыми людьми завтрашнего дня, с колыбели воспитанными в среде, контролируемой во всех деталях. Это должен был быть конец несправедливого распределения привилегий по классовому, расовому или семейному признаку. Бразилиа была не просто городом – она была утопическим проектом преобразования человечества.

Что же случилось? Ну, то же, что и со всеми утопиями: проект столкнулся с комарами и скукой (реальностью). Как только началось заселение города, новые обитатели стали критиковать его в том же духе, в каком неоконсерваторы Кларк и Ойтисика обрушились на художников во главе с Вальдемаром Кордейру. Город был спланирован для сугубо рациональных существ, которые не собирались устанавливать связи ни с вещами, ни друг с другом. Да, Бразилиа была прекрасным геометрическим монументом, но для созерцания, а не для обитания. Люди не так рациональны, как считали Ле Корбюзье и его бразильские ученики, и не так легко смиряются с жизнью в условиях стандартизации и единообразия. Возможно, первоначальные намерения планировщиков были благими и вполне соответствовали коллективистским и социалистическим принципам; но результатом их, как писал антрополог Джеймс Холстон в книге «Модернистский город», стало не равенство, а чувство анонимности, безликости, разочарования; ощущение жизни в холодном городе, лишенном всех рутин, которые придают смысл повседневной жизни. В конце концов сюрреалисты оказались правы: нельзя жить, не оставляя своих следов, не придавая месту, в котором обитаешь, индивидуальный оттенок в соответствии со своими желаниями и склонностями. Так и произошло. Когда оказалось, что в великолепном трехмерном шедевре конкретного искусства предстоит жить реальным