родины и величие нации, может с одинаковой эффективностью продаваться как левым, так и правым. Национализм неизменен, но может окрашиваться элитарностью и морализмом или приобретать антиолигархический и народный заряд. Самые искусные популисты всегда умели впрыскивать нужную дозу того или другого в зависимости от того, куда дует ветер. Чилиец Карлос Ибаньес был в этом деле экспертом. Диктатор в 1920-е годы, кандидат от нацистов в 1938-м и от правых – в 1942-м, он, наконец, выиграл по-настоящему демократические выборы в 1952 году, на этот раз при поддержке левых или по крайней мере трех партий с левым ореолом: Аграрной рабочей партии, куда перешли его старые сторонники 1930-х годов, включая некоторых нацистов; Народной социалистической партии, отколовшейся от Социалистической партии с радикальными и подрывными тенденциями; и Женской партии Чили, состоявшей из женщин-феминисток. Новую кампанию Ибаньес начал, оперевшись на правых и левых революционеров: первых привлекал националистический, корпоративистский и антиолигархический дискурс Ибаньеса, вторых – влияние его образа на народные слои. Общей основой, объединившей правые и левые тенденции, стал принцип власти, лозунг искоренения коррупции и традиционных политиков – символом Ибаньеса стала метла, – а также обещание удовлетворить чаяния народных масс. Корпоративистский и авторитарный диктатор превратился в популиста.

В дискурсе Ибаньеса сочетались авторитарный национализм, расширение прав и социальные улучшения. Это была не новая песня. Ее уже исполняли Перон и Жетулиу Варгас – две фигуры с тем же профилем, что и чилиец: военные авторитарии и националисты, за которыми стояли как минимум один государственный переворот и очевидная народная любовь. Ибаньес начал правление с того, что затребовал у Конгресса чрезвычайные полномочия для реализации амбициозного плана государственного развития, который включал создание новых министерств, корпораций и государственного банка. Также он поддержал создание Центрального профсоюза трудящихся, легализовал Коммунистическую партию и взял под защиту новую национальную буржуазию, чтобы она могла противостоять буржуазии, связанной с иностранным капиталом.

Эти меры, однако, не помешали инфляции прийти и в Чили. Каудильо-популист внезапно столкнулся с народными волнениями и лавиной забастовок и демонстраций. В ответ на это в тщетной попытке выправить экономику он назначил министром финансов Хорхе Прата – наследника идей Альберто Эдвардса и Франсиско Антонио Энсины, а также редактора националистического и ультраправого журнала «Эстанкеро»[363]. Прат усилил экономический протекционизм и десаррольистский национализм, но это не дало результатов. Инфляционный кризис усугублялся, и Ибаньесу пришлось отказаться от своих патриотических и популистских заветов и, подобно Перону в 1950 году, обратиться за помощью к янки. Помощь пришла не в виде кредита, а в виде экономических советов. В 1955 году в Чили с пакетом мер, которые пересматривали господствовавшее с 1930-х годов в Латинской Америке государственное устройство, прибыла миссия Клейна – Сакса. Она рекомендовала такие ортодоксальные меры, как сокращение государственных расходов; либерализация внешней торговли, цен и рынков; повышение процентных ставок, приватизация государственных предприятий и ужесточение фискальной политики. Все это, как и следовало ожидать, вызвало небольшую социальную бурю. Статистика улучшилась, и инфляция, выросшая было до неприемлемых 77,5 %, снизилась до 17,2 %. Эти хорошие новости, однако, не смогли сдержать недовольство общества. Народная ярость выплеснулась на улицы – начались новые демонстрации, поджоги автобусов, смерти; президентство Ибаньеса потерпело крушение в приливе социального недовольства. Авторитарный инстинкт побуждал его обуздать протесты репрессивными методами, но путь ему преградил Конгресс. В конце концов ему удалось доработать до конца президентского срока, а его преемникам пришлось отменить реформы миссии Клейна – Сакса: Хорхе Алессандри делал это точечно, а Сальвадор Альенде – радикально. Но Ибаньес оставил после себя прецедент. Он показал, что популист может совершить радикальный поворот и даже стать «неолибералом», если от этого зависит его политическое выживание. Он был первым, но не последним, кто совершил такой кувырок без страховочной сетки. За ним последовал Виктор Пас Эстенссоро.

Боливийский национализм первым разделил общество на друзей и врагов, родину и антиродину, нацию и касту, чтобы лишить соперника моральной легитимности и превратить его в агента иностранного вторжения и колонизатора. Это уравнение устранило множество вопросов на шахматной доске политики: важно было не то, какая политика проводится, а то, кто ее проводит. Что бы националисты ни делали, они не могли ошибиться, потому что представляли истинную сущность, были с народом и всегда ставили страну выше любых других соображений. Это позволило MNR претерпеть удивительные мутации. На протяжении всей своей долгой истории оно адаптировало новые идеи и, как могло, приспосабливалось к экономическим и политическим изменениям в мире. В 1952 году оно образовало первое националистическое революционное правительство в Латинской Америке, которому было поручено осуществить золотую мечту всех коммунистических партий континента: национализировать шахты, покончить с латифундиями, передать землю крестьянам и нейтрализовать армию, заменив ее ополчениями крестьян и шахтеров. Однако в 1971 году Пас Эстенссоро поддержал фашистскую диктатуру Уго Бансера, который пришел к власти при поддержке MNR и Боливийской социалистической фаланги, а в 1985-м совершил самый впечатляющий идеологический поворот: он отменил реформы 1950-х, приватизировал шахты и обеспечил проведение шоковой терапии, разработанной экономистом-янки Джеффри Саксом. Первыми неолибералами после чилийских пиночетистов стали боливийские популисты.

Такой же переход от фашизма и путчистского милитаризма к популизму попытались, хотя и без особого успеха, совершить перуанский диктатор Мануэль Артуро Одриа и колумбийский Густаво Рохас Пинилья. Мы уже видели, что произошло в Перу при Одриа. Диктатор создал Министерство труда и дел коренных народов – учреждение, которое занималось удовлетворением требований двух совершенно разных слоев населения, рабочих и индейцев, между которыми, однако, было нечто общее: они были важной электоральной базой. А для Одриа, который все больше отдалялся от филофашистских диктатур Санчеса Серро и Бенавидеса и приближался к модели Перона, было крайне важно завоевать новый электорат. Он заботился об этом с самого прихода к власти: расширял социальную защиту трудящихся; снисходительно смотрел на захват земель крестьянами, спускавшимися с высокогорий в Лиму; и обеспечивал полную занятость посредством амбициозной программы общественных работ в столице и прибрежных районах. На манер Перона Одриа стремился установить особые отношения с маргинальными слоями населения. Мария Дельгадо де Одриа, его жена, хотела стать перуанской Эвитой и с этой целью посвятила себя социальной работе. Позже, в 1955 году, было узаконено женское избирательное право, и эту меру ультраправый Одриа принял не как демократ, а как популист. Как и Перон, он намеревался легитимировать свою диктатуру с помощью избирательных урн, но все обернулось для него не лучшим образом. Выборы, назначенные им в 1950 году, закончились фарсом: ни одного соперника, восстание с убитыми и ранеными в Арекипе – и сто процентов голосов за диктатора. Этот надуманный триумф позволил ему остаться у власти, но не дал легитимности, которой он хотел добиться для своего правительства. Период правления Одриа войдет в историю как долгая ночь авторитаризма, время посредственности и разочарования, по которому бродил один литературный персонаж –