людям, стало ясно, что каждый будет стремиться использовать пространство, чтобы навязать другим собственный стиль жизни. В противостоянии индивидуальности и единообразия в конце концов победила индивидуальность. Богатые чиновники оставили «суперквадры» и начали строить пышные барочные дома в пригородах Бразилиа. Коста и Нимейер хотели создать нового человека, но в итоге эти новые люди оказались прежними людьми из плоти и крови – эмоциональными, чувственными, капризными, навязывавшими городу привычные потребности.

Изначальные интенции к преобразованию и социализации не были реализованы в полной мере, но это не помешало Бразилиа стать триумфом модернизационного национализма Кубичека. Открытая уже в 1960 году – сверхчеловеческое достижение, – новая столица предвещала Бразилии лучезарное будущее. К сожалению, эта фантазия столкнулась с реальностью – теперь уже не с комарами, а с оружием, – и ее крах оказался гораздо более суровым, чем неудавшаяся утопия архитектурного авангарда. Потому что с 1964 по 1985 год властвовали в Бразилиа не десаррольисты, а военные, и великий социализирующий город, в котором не было мест для сбора людей и организации протестов, стал отличным местом для новой авторитарной власти. Утопия мутировала в антиутопию, и в городе, спланированном коммунистами, в итоге разместилось военное и бюрократическое руководство затяжной протофашистской диктатуры.

4

Популистский проект и эстетические и политические требования демократизации

Неоднозначность авангарда в отношении демократии и mea culpa[353] Уидобро

Все американские культурные течения так или иначе взаимодействовали с национализмом, сходились или сосуществовали с ним. Разумеется, это верно для мундоновистов и националистически ориентированных авангардистов, но также и для коммунистов, работавших на правых диктаторов. Американизм, зародившийся во время Марти и Родо, повлиял даже на Торреса Гарсиа, Уидобро и Карлоса Кихано: все они были латиноамериканскими националистами. Уидобро поддерживал националиста Карлоса Ибаньеса и дошел до того, что в своей газете «Аксьон» заявил: он предпочитает полезного родине тирана коррумпированному демократу. Позже он воспроизвел антиимпериалистические миражи модернизма и американистские утопии авангарда – Андесию. Свой интернационализм он был вынужден сдерживать яростным американизмом, приправленным заигрываниями с авторитаризмом. Но произошедшие в 1930-е годы события заставили поэта насторожиться. Его беспокоило то, как крепчали русский сталинизм, итальянский фашизм и немецкий нацизм. Озадаченный усилением тоталитаризма, Уидобро начал пересматривать себя и свое мышление, придя в итоге к переоценке своих обязательств. Он с удивлением осознал одну вещь: его латиноамериканизм был всего лишь еще одним национализмом, возможно, таким же опасным, как национализм немецкий или итальянский. Об этом он написал в статье, опубликованной в 1938 году в журнале «Опиньон». «Если мы станем искать причину всех конфликтов и дисбалансов, угрожающих миру в наши дни, – заявил он, – то обнаружим, что это национализм, обострение националистических настроений, пробужденных фашистскими странами»[354]. К этому диагнозу он прибавил рекомендацию: «Если Америка хочет сыграть историческую роль в XX веке, она должна сеять в мире интернационалистические настроения»[355].

Поэт очень рано прочувствовал будущее европейского фашизма и нацизма и даже предвосхитил его в романе 1934 года «Следующая». Именно поэтому с началом Второй мировой войны он раскритиковал некоторые идеи, характерные для него самого и интеллектуальной жизни континента после 1898 года. Внезапно он стал делать то, что несколько лет назад и представить не мог. Он писал открытые письма Дяде Сэму, общим числом три, в которых, хотя и с некоторыми оговорками, выражал солидарность с борьбой янки против нацизма. Пока Васконселос защищал Гитлера, а Сикейрос – Сталина, Уидобро понимал, что проблема, стоявшая перед всем миром, – отнюдь не борьба американизма с империализмом или латинов с саксами, ничего подобного. Латинской Америке пора было сменить тему дискуссий, ведь настоящая борьба велась между демократией и тоталитарной диктатурой.

Аллилуйя! Свершилось. Один из великих героев латиноамериканской культуры – и этой книги – наконец осознал нечто ужасное: мы, латиноамериканцы, воспроизводили динамику фашистских стран. Все предложенные фантазии и утопии говорили о единстве, интеграции или создании блока против янки, но разве кому-то приходило в голову защищать демократию? Уидобро предлагал нечто для того времени радикальное: он просил нас отбросить предрассудки, вынашиваемые столько лет в отношении соседей, попытаться их узнать и установить с ними новые, равноправные, свободные от зависти к богатому родственнику отношения; и сотрудничать с ними в борьбе против Гитлера.

Авторитарный национализм и фашизм нашли более чем благодатную почву в Латинской Америке, и ни художники, ни интеллектуалы и пальцем не пошевелили, чтобы остановить их. Когда Уидобро вспоминал, как он был глашатаем новизны, авангардистской эйфории, импульса к спасению общества, приведших его и многих других к желанию революционизировать политические идеи и творения духа, его мучала совесть. Позже, в 1941 году, в «Третьем письме Дяде Сэму» он написал следующие строки:

Мы должны честно признать, что все мы отчасти виноваты в триумфе нацизма и различных форм фашистских тираний. Все мы, без исключения. Звучит ужасно, но это правда. Знаете, почему мы виноваты? Потому что все мы были в той или иной степени фашистами. Даже сами того не подозревая. От крайне правых до крайне левых, все мы были в той или иной степени нациствующими. Если бы нацизм не встретил в мире духовной атмосферы слабости, если бы он столкнулся с твердым, как каменная стена, духовным противодействием, он никогда бы нигде не восторжествовал. […] По какой причине все мы, кто-то больше, кто-то меньше, оказались слабы? Потому что все мы устали от демократии, нас разочаровали присущие ей нехватка витальности, несправедливости; медлительность, внутренняя слабость; мы были недовольны по крайней мере ее образом действия. Мы были холодны в ее защите, она ни в ком не вызывала энтузиазма[356].

Эстетические, духовные и технологические революции 1920-х годов, казалось, намного опередили систему, заснувшую, как выразился Уидобро, «на матрасе из бесполезных бумаг». Творцы ее точно опередили: они были смелее, витальнее. Столь мощная эйфория породила одну из величайших дилемм западной модерности; чудо, повлекшее за собой трагедию: мечты художников не вписывались в узкие рамки демократии, они выходили за ее пределы, были гораздо смелее и амбициознее. В них было что-то от утопии: новые расы, новые города, новые цивилизации. В многообещающем XX веке вдохновляло все, кроме слабости демократии. Оды посвящались расовой идентичности, машинам, жертвам, пейзажам, родине, антиимпериализму, коммунизму, фашизму; но ни одного несчастного стихотворения не посвятили демократии. Сама эта идея была, да и остается, что поделать, непоправимо банальной. Поэтическое воображение пошло по одному пути, а демократия – по другому, и дороги их не пересеклись даже сегодня. Интеллектуалы и художники первыми видят свое отражение в радикальных политиках, как будто только обещания спасения и самая пылкая риторика могут соответствовать их духовным устремлениям.

Этими письмами Дяде Сэму Уидобро официально порвал с ариэлизмом и попытался заключить мир с другой Америкой