– Америкой Калибана, саксонской Америкой. Это был эпохальный шаг. Первый авангардист; поэт, принявший эстафету от Рубена Дарио и с той же силой ненавидевший США, признал, что понятия не имеет, что это за страна. Кроме По, да и то только потому, что его переводил Бодлер, он не читал ни одного американского писателя. Верно и обратное: США понятия не имели, что такое Латинская Америка. Как же могли не возобладать предрассудки и подозрения, если никто так и не удосужился сдернуть с призрака покрывало? Это ужасное невежество, разделявшее две Америки, необходимо было устранить, особенно теперь, когда нацистская угроза была повсюду.

В разгар жестокого личного кризиса, когда его жена уходила к другому, Уидобро получил пресс-карту, которая позволила ему прямо перед окончанием войны отправиться в Германию, дабы успеть, как он надеялся, принять участие в боевых действиях и доказать свой героизм. В письме, которое он отправил Луису Варгасу Росасу, одному из художников группы «Монпарнас», он рассказал, что ему удалось обезоружить немецкого офицера и что он с пистолетом захватил в плен семь немцев. Он также утверждал, что вместе с союзными войсками вошел в Берлин, дойдя, очевидно, до бункера самого Гитлера, поскольку клялся, что ему достался бесценный военный трофей – телефон фюрера. Уидобро защищал демократию и сражался вместе с янки, но он не переставал быть Уидобро.

Поэт вернулся в Чили, чтобы умереть. Он еще успел публично отречься от связей с Компартией, как Бретон и Пас, и по тем же причинам: из-за невозможности уживаться с доктриной, которая требовала абсолютного подчинения, капитуляции и которая в конечном счете была не чем иным, как могилой свободной мысли. Он подытожил это размышление фразой, которую позже популяризировал Раймон Арон: «Коммунизм – это опиум интеллектуалов»[357]. Надо было продолжать борьбу с буржуазией, но не более. В будущем – возможно, лучшем – управлением общественными делами займутся ученые. Только бы не политики и тем более не художники. Поэт, фантазировавший об общине гениальных творцов в Анголе, в итоге разочаровался в своей гильдии.

Уидобро так и не увидел, как его предсказание сбылось. Перенеся инсульт, он умер 2 января 1948 года. Основателя латиноамериканского авангарда не стало, но он оставил после себя креасьонизм, анекдотично-безумный список поступков и покаяние перед демократией. Он мог умереть спокойно. В этом великом прыжке в бессмертие его сопровождал Альтасор.

От диктатуры к популизму: народный поворот фашистского национализма

Если Вторая мировая война и нацизм заставили Уидобро познакомиться и сблизиться с янки, то США они вынудили следить за состоянием демократии на остальной части континента и не мытьем, так катаньем добиваться, чтобы все американские страны разорвали отношения с осью. Ураган демократизации, вызванный США, сметал националистических диктаторов. Все они – от Хорхе Убико в Гватемале до Эдельмиро Фарреля в Аргентине – рухнули. Тибурсио Кариас потерял власть в Гондурасе, Эрнандес Мартинес – в Сальвадоре, Арнульфо Ариас (хотя он не был диктатором, но был противником США) – в Панаме, преемник Хуана Висенте Гомеса Исайас Медина Ангарита – в Венесуэле, Жетулиу Варгас – в Бразилии, военные – в Боливии. После 1945 года в Латинской Америке трудно было легитимировать диктатуру, а к 1959-му авторитарные режимы существовали только в Никарагуа, Доминиканской Республике, Гаити и Парагвае. Это состояние для континента, где ранее преобладал авторитарный национализм, было исключительным.

Несомненно, это была хорошая новость, но не будем радоваться ей преждевременно, ведь возникает интересный вопрос: означало ли это, что Латинская Америка сумела искоренить авторитарные импульсы? А вот это уже совсем другое дело, в этом-то и была проблема. Новые глобальные правила игры заставляли политиков легитимироваться через демократические выборы, независимо от того, претендуют они на власть демократическую или тираническую. Именно эта необходимость подстроиться под глобальный антифашистский и демократический климат заставила Перона изобрести популизм. Когда фашизм оказался погребен под обломками войны, было немыслимо воспроизводить урибуризм, санчессерризм или «Новое государство». Необходимо было перевернуть страницу и открыть новую эру, в которой националистическим и авторитарным каудильо придется отложить военную форму и одеться в гражданскую одежду, чтобы участвовать во всенародных выборах. Такое поведение ввел в моду Перон: он первым официально отмежевался от своего диктаторского и путчистского прошлого и переквалифицировался в демократа. Конечно, не в либерального, а скорее в нелиберального или популистского демократа, цеплявшегося за один из элементов демократии, а именно за избирательный процесс, чтобы перетащить с собой в институты все элементы авторитаризма, которые он вынашивал в путчистском прошлом. Популизм больше не стремился сделать так, чтобы каудильо опирался на танки или только на танки, – каудильо должен был опираться на институты: конституцию, суды, прокуратуру и другие контрольные органы. Популисты доказали, что оправдывать произвол юридическими аргументами гораздо эффективнее, чем пушечными залпами.

Изобретение Перона не равнялось национально-народной философии АПРА или PRI, это было нечто иное: авторитарная, даже правоавторитарная форма правления, опиравшаяся на корпоративную систему союзов с народными классами и эффективную пропаганду для завоевания голосов. Эти фигуры можно было бы назвать левыми, но их образ действий был похож на образ действий правых националистов. Они присваивали национальные символы, говорили об экономической независимости, защищали социальную гармонию и духовное единство и превращали критика не в оппонента, а во врага отечества. Короче говоря, то был простой национализм; мстительный воинственный национализм, связанный с принципом власти и железным кулаком, с огромной народной и патерналистской составляющей, грандиозными патриотическими жестами и масштабными символическими шоу. Антиимпериализм, подозрительность к иностранцам и восхваление соотечественников в сочетании с антиэлитарным дискурсом и обещанием чудесного справедливого перераспределения, которое никогда не предполагало создания богатства, а скорее экспроприацию промышленности и национализацию ресурсов. Не будем забывать, что национализм был тузом, который позволял собирать голоса как справа, так и слева, и что даже чилийские нацисты превратились в Социалистический народный авангард. Все популизмы 1940-х и 1950-х годов имели одно и то же происхождение: национализм, военные перевороты и фашизм. Их выражениями стали Перон, «Новое государство» Жетулиу Варгаса, интеллектуальные истоки боливийского MNR, партийная политика Карлоса Ибаньеса и защита автократа Боливара и латинских демократий другим великим латиноамериканским популистом – эквадорцем Хосе Марией Веласко Ибаррой.

Самые искусные популисты умели одновременно или попеременно использовать два лица национализма – авторитарное и патерналистское, элитарное и народное, – чтобы создавать тот самый винегрет, который не разберет даже бог, как писал Роберто Арльт. Веласко Ибарра, пожалуй, лучше всех использовал эту идеологическую размытость, чтобы достучаться до разных электоратов – не зря он установил впечатляющий рекорд: пять президентских сроков подряд без членства в какой-либо партии. Не имея ни корпоративной поддержки, ни аппарата, ни пропагандистского корпуса, он мог опираться только на публичные балконы и свои искрометные выступления и в итоге сумел заручиться достаточной поддержкой, чтобы возглавить страну пять раз –