Тем другим лидером, который стал оборотной стороной Кастро, его фотографическим негативом, был Хосе Фигерес из Коста-Рики. Он тоже участвовал в гражданской войне, тоже правил своей страной и тоже пропагандировал левые идеи. Он даже защищал и оказывал материальную помощь Кубинской революции, когда борьба барбудос была частью региональной борьбы против диктаторских режимов. Разница лишь в том, что Фигерес в итоге заложил основы демократической системы, а Кастро – коммунистической диктатуры.

Фигерес оказался в политике во многом случайно. В 1940 году к власти пришел Рафаэль Кальдерон Гуардиа из Национальной республиканской партии, избранный с антикоммунистической программой. Однако два года спустя, в напряженных условиях Второй мировой войны, он заключил неожиданный союз с Коммунистической партией и католической церковью, а его политика приняла удивительный оборот: он основал Университет Коста-Рики и Коста-Риканский фонд социального обеспечения, а также, опередив Рузвельта, первым из американских лидеров объявил войну Италии и Германии. В том же 1941 году Кальдерон начал безумные гонения на обосновавшихся в Коста-Рике иностранцев. Он согнал немцев, итальянцев и японцев в концентрационные лагеря. Это привело к разграблению их магазинов и трансляции по радио гневного протеста тогда простого сельскохозяйственного предпринимателя Хосе Фигереса. Не успел он закончить свою речь, как радиостанцию заняла армия. Военные не только заставили его замолчать, но и вынудили покинуть страну после нескольких дней в тюрьме.

После этого началось преображение Фигереса. Из фермера он превратился в политика, из политика – в самого ярого противника Кальдерона, а из самого ярого противника Кальдерона – в лидера движения, поставившего целью отстранить от власти продолжателя кальдеронизма Теодоро Пикадо. Поводом для начала подпольной войны стали возможные фальсификации на выборах 1944 года, а также все более очевидное влияние коммунистов. В редакции прорежимной газеты «Трибуна» взорвалась бомба, а на некоторых коммунистических лидеров, включая самого Кальдерона, были совершены покушения. Выборы 1948 года вызвали такое напряжение, что внезапно Коста-Рика, а не Колумбия стала казаться страной, обреченной на вечное гниение в замкнутом круге насилия. Кальдерон баллотировался и проиграл, но сразу же заявил о новых нарушениях, и Конгресс согласился с ним, вернее, согласился частично, поскольку аннулировал президентские, но не законодательные выборы – этот противоречивый шаг уничтожил надежды на перемены и превратил насилие низкой интенсивности в открытое проявление партийной ненависти. «Мошенничество правительства на выборах усугублялось гегемонией Коммунистической партии в принятии решений. Голодающим людям давали не хлеб, а демагогию. А когда они не захотели принимать демагогию, им дали побои, тюрьму и пули»[366], – так Фигерес оправдывал свои действия. За несколько недель до убийства Хорхе Эльесера Гайтана, которое спровоцировало необъявленную гражданскую войну в Колумбии, Коста-Рика проваливалась в гражданскую войну объявленную, объявленную самым четким образом, которая продлилась сорок четыре дня, в то время как колумбийская все еще не закончилась.

Эта быстрая и в конечном счете плодотворная война предопределила судьбу Кальдерона и Фигереса: один встал на сторону диктатур, другой – на сторону демократий; одного она толкнула к союзу с Сомосой, другого – к союзу с Карибским легионом. Кальдерон стал союзником железного кулака, а Фигерес – карибским легионером, и именно по этой причине победа Национально-освободительной армии под командованием второго стала ударом по тиранам региона. Сомоса не сдавался и трижды вторгался в Коста-Рику – в 1948, 1949 и 1955 годах, причем в последний раз при поддержке Переса Хименеса и Трухильо, чтобы свергнуть демократа и восстановить власть авторитарного каудильо. В очередной раз оказалось, что Карибское море принадлежит не пиратам, а тиранам, и самым неприятным и непривычным было то, что на их стороне постоянно оказывались коммунисты. Они поддерживали Батисту на Кубе, Кальдерона – в Коста-Рике, Переса Хименеса – в Венесуэле и, наконец, Фиделя Кастро. Возможно, именно поэтому демократы Бетанкур и Фигерес стали ярыми антикоммунистами. Что особенно важно: ни один из них, особенно Фигерес, не стал правым. В свое правление, сразу после окончания войны, коста-риканский президент принял удивительные, необычные и крайне оригинальные для такого континента, как Латинская Америка, меры: он упразднил армию, отказался от антиянкистской риторики, национализировал банки и основал Вторую республику, которая не отменила реформы и социальные завоевания коммунистов, но интегрировала их в институциональную систему демократии, которая оказалась достаточно прочной, чтобы сохраниться и по сей день. Коста-Рика и Венесуэла стали бастионами демократов и противников диктатур всего континента; они стали ориентирами для демократических левых, способных противостоять соблазну кастризма, и дали американским левым шанс сблизиться с европейской социал-демократией или социал-либерализмом. Сегодня, как мы знаем, держится только Коста-Рика, и туда продолжают ехать те, кого преследуют соседние диктатуры.

Поэтическое обновление: прощай, идентичность

Карденаль, экстериоризм и поэзия против диктатуры

Пока Карибы превращались в самый надежный редут тирании и, как следствие, колыбель новых поколений идеалистов и спасителей, никарагуанские авангардисты, выступавшие за установление националистической династической диктатуры, почти креольской монархии, которая устранила бы борьбу за власть и навсегда избавила бы страну от соблазна гражданской войны, начинали испытывать разочарование. Анастасио Сомоса пришел к власти в результате переворота 1 января 1937 года и оставался на этом посту почти двадцать лет, пока в 1956 году поэт – как и следовало в Никарагуа – не убил его на празднике в Доме рабочих в Леоне. Убийство никак не повлияло на политическую систему, поскольку вслед за отцом пришли сыновья, Луис и Анастасио Сомоса Дебайле, которые реализовали на практике мечту поэтов об автократизме. Но, по правде говоря, ни один Сомоса – ни отец, ни сыновья – не смог воплотить в жизнь патриотические и антиянкистские идеалы никарагуанских фашистов. Династия деспотов не работала на народ, но заставляла народ работать на себя. На самом деле ни один Сомоса не был врагом янки или буржуазии и ни один из них не внес вклад в благосостояние страны. Маноло Куадра первым понял, что реакционная утопия – это обман, и переметнулся на другую сторону. Он даже принял участие в заговоре против Сомосы, за что был арестован и выслан из страны.

Рано или поздно это случилось со всеми: другой Куадра, Пабло Антонио, отказался от поддержки Сомосы, когда понял, что тот не фашист, а гангстер. В доказательство этого он даже стал распространять сандинистскую пропаганду, за что получил тюремный срок в 1937 году. Коронель Уртечо вскоре разочаровался в данной ему Сомосой должности заместителя министра народного просвещения – бюрократическом посту с красивым названием и очень незначительными полномочиями, – но не отказался от сомосизма. Затем он прошел через Конгресс и дипломатический корпус и только в 1970-е годы всенародно, даже в стихах, рассказал о своей мечте – чтобы второго Анастасио сверг Сандинистский фронт национального освобождения Даниэля Ортеги. На самом деле против сомосизма восстали не авангардисты, а их ученики, особенно близкий друг Уртечо, также очень интересовавшийся новой поэзией янки, Эрнесто Карденаль. Двоюродный брат Куадры, он,