смешения газетных заголовков и изображений, стали прелюдией к «Артефактам» (его визуальным стихам) и современным мемам. Во всех них присутствовали юмор, неожиданность, смещение смысла. Парра очистил сюрреализм от субъективизма и всех его герметичных замков, смешав его с популярными элементами, почти предвидя будущий поп-арт или концептуальное искусство.

Для антистихов был характерен тот же игривый авангардистский импульс. Они требовали от читателя подойти к поэзии иначе, без намека на серьезность; они не призывали ни к экзальтированной эгомании, ни к патриотическому коллективизму, а скорее выступали за спокойный индивидуализм, сдержанный и терпимый почти-анархизм. Парра защищал свою точку зрения, но в то же время гордился собственной ограниченностью. Идеал, который выражала его поэзия, был скромным, привязанным к земле и телу; он был открыт для плюрализма. «Попробуем же быть счастливыми, советую я, давайте сосать несчастное человеческое ребро. / Высосем из него обновляющую жидкость, / каждый в соответствии со своими личными наклонностями»[380], – предлагал он, как бы говоря: «Живи и дай жить другим».

Сам факт привнесения повседневности в поэзию, наполнения стихов уличной речью, включения в них народных поговорок, юмора и иронии, изображений и газетных заголовков, словно они были найдены случайно, защищал то, что есть здесь и сейчас; то, что проживается в повседневности улицы. Именно поэтому Парра всегда скептически относился к идеологиям всех мастей. В 1958 году он заявил, что является невоинствующим, почти аполитичным левым, и, хотя он симпатизировал событию, которое полностью изменило реальность континента после 1960 года, Кубинской революции, он никогда не отдавался слепо ее делу. Напротив, несколько лет спустя он посетил Белый дом, что вызвало презрение со стороны латиноамериканских левых. С тех пор Парра отказался от искусственных рамок, не учитывающих человеческие нюансы и противоречия. «„Я не правый и не левый. Я просто порвал со всем“, – заявил он в одном из своих „артефактов“»[381]. Не был он ни католиком, ни коммунистом, ни марксистом. Он был просто атеистом. «Жизнь не имеет смысла», – написал он в последней строке «Стихов и антистихов»[382]; и именно так ее и следовало воспринимать, спасаясь от тотализирующих систем, пытающихся придать ей абсолютный смысл. Парру вдохновляло спонтанное: формы, ритуалы, обычаи, которые возникали сами по себе, без рациональных планов, потому что все спланированное приобретало чудовищный облик, как Бразилиа – эксперимент, который всегда казался ему отвратительной антитезой его способу понимания жизни и искусства. Ведь Парра утверждал противоречивость и сложности жизни, с которыми сталкивается человек в своем движении по миру. И прежде всего – свободу. Пусть каждый называет бога как хочет, писал он в первом стихотворении «Салонных стихов»: это его личная проблема.

Никого не должно удивлять, что Парра очаровал молодых либертарианцев североамериканского поколения битников. Этот путь, путь революции индивидуальной, гедонистической, революции самовыражения, который оказался столь успешным в США и Европе, наконец-то начал находить выразителей в Латинской Америке – месте, которое до тех пор при помощи высокопарной поэзии упорно стремилось к абсолюту и тщетно искало конечную расу, совершенный город, чистый идеализм или полную гармонию. Если бы все зависело от Парры, возможно, 1960-е годы прошли бы в Латинской Америке под знаком хиппи и гедонистов, либертарианцев и антидогматиков, но на этом пути встал Че Гевара, и ход истории изменился.

Аранго, надаизм и иконоборчество

Парра синхронизировал Латинскую Америку с североамериканским поколением битников и открыл пространство для новых авангардистских и иконоборческих экспериментов. Любопытно, что именно в Колумбии – стране, не слишком расположенной к эстетическим трансгрессиям, – возникла поэтическая группа, превратившая юмор Парры в непочтительную сатиру с явно подрывными целями. Они называли себя надаистами[383], и за неимением дела, в которое можно было бы поверить, они стали нигилистами, они сказали «нет» смерти и всему остальному: Колумбии, ее героям, ее литературной славе; всему, кроме одного – жизни. В 1958 году, когда появился Национальный фронт и закончилась война партий, «Виоленсия» – именно так, с большой буквы, – надаисты триумфально выступили с зажигательным манифестом, который с запозданием привел Колумбию в соответствие с дадаизмом и заблаговременно указал ей путь к хиппизму. В этом тексте они провозгласили себя писателями-отступниками, создателями субъективной про́клятой поэзии, чуждой этическим, рациональным, социальным и политическим предпосылкам, преобладавшим в Колумбии 1950-х годов. Своими выходками они формировали вызывающую и трансгрессивную позицию, которая была очень созвучна новому духу, тому бунтарству, которое исходило из Сьерра-Маэстры и превратило некоторых из них – «Эль Течо де ла Бальена» в Венесуэле, «Лос Цанцикос» в Эквадоре, «Ла Эспига амотинада» в Мексике[384] – в уничтожителей старой и создателей новой культуры; многих же других – в герильерос.

Гонсало Аранго, лидер группы, вышел на публичную сцену, чтобы пересмотреть, поставить под сомнение «все, что господствующий в Колумбии порядок объявил заслуживающим обожания»[385]. Они не собирались щадить ни одного идола: все эти литературные чучела, накопленные традицией, были отбросами социальной и политической системы, которая привела к резне в деревне и скуке в богомольных городах. Подобно цюрихским дадаистам, которые в 1916 году взялись за деструктивную задачу отказа от всей культуры, которая способствовала или не помешала Первой мировой войне, надаисты восстали против сонной, провонявшей ладаном и пышностью культуры, чтобы покончить со всем и ни с чем, с нуля создав новую культуру.

Их революция была экзистенциальной и поэтической. Она говорила о жизни, о чудесах повседневности, о любви, сексе, наркотиках. В политике, несмотря на то что лидер надаистов при диктатуре Рохаса Пинильи был цензором, они боролись только за гедонистическое восстание. Как говорил сам Гонсало Аранго, надаисты сражались в рядах PC, но не Partido Comunista – Коммунистической партии, – а в рядах Pecados Capitales, смертных грехов: всех и каждого, и даже больше, потому что к семи грехам католицизма они добавляли «рвоту, вожделение помета, бесчестие красоты и превознесение человеческой неправоты»[386]. Они не хотели, чтобы в их стихах, как у Уидобро, расцветала роза. Они хотели ее оплодотворить. Достоинство тела для них было важнее достоинства души. Их крестовый поход был направлен на «удовлетворение аппетитов желания», «реализацию жизненных импульсов нашего существа»[387], а также, разумеется, на восстание против любого гнета и догматизма, кроме того, который проповедовали они сами.

Поэзия была для надаистов синонимом свободы и жизни, поэтому они были поэтами и жили как поэты, поэтому они предавались святотатству и страстям. Они совмещали часы писания с перформансами, которые эффектно рекламировали их идеи. Сжигая книги, похищая освященные гостии из церквей или саботируя академические мероприятия, они пропагандировали воинственную и трансгрессивную позицию, которая в итоге стала противоядием от той болезни, с которой боролся Парра, – серьезности культурных институтов. Пьедрасьелисты 1940-х и их преемники, основатели журнала «Мито», которых так волновала смерть, были серьезны и