наполнили колумбийскую поэзию ностальгией по пейзажу и развевающимся на ветру флагам. Как сказал Хотамарио Арбелаэс в стихотворении «MCMLXIV», им, в отличие от предыдущих поколений, «идеалы казались болезнями идеи. / Взамен у них были гениальные идеи»[388].

Эти гениальные, но прежде всего витальные и не принимающие никаких обязательств идеи распространились по всей стране, достигли Кали и стали семенем, из которого выросло потрясающее художественное движение, охватившее литературу, кино, музыку, фотографию, театр и живопись и породившее в 1960-е и 1970-е годы таких деятелей, как Андрес Кайседо, Карлос Майоло, Луис Оспина, Оскар Муньос, Фернелл Франко, Эвер Астудильо и Энрике Буэнавентура, – группу творцов, внесших в колумбийские эстетические регистры готический размах, интерес к городу и историям молодых людей, стремящихся жить страстью и творчеством. Их мудрое счастье продолжает жить в последнем представителе группы – драматурге, романисте и репортере Сандро Ромеро Рее.

Саэнс, декадентство и нацизм

Если надаисты были контркультурными иконоборцами, то боливиец Хайме Саэнс был настоящим проклятым поэтом, не лидером секты, а ночным богемным отшельником, алкоголиком и бродягой, очарованным апарапитас – мигрантами из высокогорных районов, которые жили на улицах Ла-Паса в куртках с тысячей заплаток, работая то там, то здесь, обычно носильщиками, чтобы получить немного денег, на которые можно было бы уйти в триумфальный запой. Помимо апарапитас, Саэнсу нравились нацисты. В 1938 году, будучи подростком, он побывал в Германии расцвета Гитлера и был настолько потрясен увиденным, что захотел остаться, чтобы вторгнуться в Польшу вместе с фашистами. Ему это не удалось, и он был вынужден вернуться в Боливию, но с тех пор стал нацистом и оставался им до конца жизни. Впрочем, нацистом очень негерманским, скорее вечно пьяным нацистом-бродягой, который смешивал модернистские элементы вроде дендизма апарапитас и теллурического декадентства с национализмом и авангардным индихенизмом. Все это ему удалось соединять с глубоким чувством самоанализа, которое спасло его от рецидива индихенистской поэзии. Саэнс интересен именно тем, что ничего такого не делал. Напротив, он погрузился в себя, в зависимость и в кошмары, которые вызывали в нем алкоголь и влюбленности.

Саэнс ненавидел евреев как воплощение капитализма, а индейцев аймара любил, потому что они были их полной противоположностью, автохтонной силой, способной остановить натиск западной модерности и обновить боливийскую жизнь. Его нацизм был романтическим, антимодернистским и антипросветительским. Саэнс был убежденным теллурическим деколониалистом, которому хватило сообразительности не засорять поэзию политическими предрассудками. Это сделал другой фашистский поэт, Оскар Унсага, основатель Боливийской социалистической фаланги, и результат был скорее провалом, чем ошибкой. В «Песне молодежи» (1950), также возвеличивавшей расу аймара, он писал: «Это я, / камешек андской горы, / который поет Андам. / Капля индейской крови, / я пою о расе – цветке истории. / Прах моих мертвых предков / говорит за меня, те, кто был, – / за тех, кто придет. / Я пою Боливии / в ее величайшей славе, в ее величайшем богатстве: / я пою молодости»[389].

В Саэнсе не было этой пошлости и фашистской экзальтированности – вместо этого был постоянный эмоциональный и экзистенциальный разрыв, что-то вроде свидетельства человека, неспособного адаптироваться к реальности, задушенного необходимостью бежать от нее при помощи поэтического, любовного или просто алкогольного делирия. Саэнс хотел остановить время и вернуться в магические эзотерические времена, подобно одинокому молчаливому человеку, ищущему свою душу, каким он представал в «Смерти от прикосновения». То была еще одна причина, по которой его зачаровывал нацизм, его эзотерическая, даже теософская сторона, и в этом он совпадал с Мигелем Серрано – чилийским поэтом, ставшим нацистом после резни в Рабочем страховом обществе. Оба с энтузиазмом восприняли националистические революции в своих странах. Саэнс приветствовал революцию 1952 года, выйдя на прогулку по Ла-Пасу с ногой трупа, а вскоре после этого начал работать на Паса Эстенссоро в президентской пресс-службе. Серрано же в 1953 году вошел в правительство Карлоса Ибаньеса в качестве дипломата и занимал этот пост до прихода к власти Альенде, после чего посвятил себя написанию статей о нацизме и пропаганде гитлеровской эзотерики в чилийских СМИ.

Нацизм и фашизм в Латинской Америке процветали, вечно маскируясь под антиимпериализм и любовь к своему, к индейцам и их расе, но только в Саэнсе они создали интересную личность и загадочные тексты, которые раскрывали аспекты страха, одержимости, расщепления и безумия, вызванного умопомешательством и любовью. В «Годовщине одного видения» он писал: «И я не знаю, ты ли это или демон, который ослепляет меня и заставляет видеть то, что увидеть нельзя, / и жить жизнью, что не жизнь и не мечта, но страх, страх мечтать о том, чего моя душа не знает, / чудо сладости и истины превратилось в шутку, когда я разразился жалобами на полет бабочки, / и в поисках жизни и смысла мои старания и трудности оказались шуткой»[390]. Это далеко от патриотической чепухи Унсаги и описывает ощущения любого человека, одолеваемого мрачной влюбленностью. Возможно, труды Саэнса показывают: что больше всего любят, того больше всего боятся, потому что оно толкает за пределы известного. В то неопределенное место, из которого рождаются видения и кошмары.

Путь к Кубинской революции

Шаг первый: штурм казарм Монкада

Это не проклятые гитлеровские видения – хотя их было предостаточно, – не функционально-рационалистические, не восторженно-модернистские, раздувающие расовую идентичность. В конечном итоге в Латинской Америке победил Ариэль, элитарное и изоляционистское, даже иезуитское и монашеское видение Родо. Мокрый и изможденный, Фидель Кастро с двумя пулеметами на шее вплавь добрался до кубинского берега и спасся от тюрьмы. Его первая смелая акция закончилась неудачей, но, как мы хорошо знаем, это ничуть его не обескуражило. С тех самых пор, как приехал в Гавану в 1945 году, чтобы учиться на юриста, он обитал в радикальной и воинственной студенческой среде. Время от времени между идеологическими группировками вспыхивали бандитские разборки, и Кастро, помимо книг Марти всегда носивший с собой пистолет, иногда втягивался в перестрелки. Позже он сказал, что настоящим испытанием в его жизни было не сопротивление войскам Батисты в Сьерра-Маэстре, а драки между Социалистическим революционным движением и Революционным повстанческим союзом – двумя группами боевиков, состоявшими на службе у местных политиков.

В те годы Кастро наизусть выучил длинные отрывки из Марти, которые позднее легли в основу его речей. Больше идей поэта молодого юриста тронули его пример, непоколебимая вера в идеал и патриотические ценности, приведшие к мученической смерти. Идея самопожертвования прельщала Кастро с самого раннего возраста. Возможно, его пугала мысль о смерти под перекрестным огнем двух банд, но гибель под флагом националистического дела всегда казалась ему судьбой благородной и даже желанной. Здесь нет ничего странного для жадного читателя того, кто в стихах раз за разом предвосхищал собственную гибель. Для Марти, как и для Кастро, и тысяч