янки, которые защищали демократию, теперь, беспокоясь, что гватемальцы могут проголосовать за левых националистов, решили «весну» отменить. США, неустанно совершавшие в Латинской Америке ошибки, собирались совершить политическую ошибку наихудшего свойства: предать собственные принципы, дело, предводителями которого на Западе они были всего десять лет назад, и свергнуть демократическое правительство Хакобо Арбенса. Последствия интервенции 1954 года проявились несколько лет спустя, когда кубинские революционеры, усвоив опыт Гватемалы, отмели демократию как возможный вариант развития событий на Кубе.

Во всей этой истории решающую роль сыграла «Юнайтед фрут компани». Эта банановая компания пришла в Гватемалу в 1901 году, во времена Эстрады Кабреры, в ореоле цивилизованности. Тогда говорили, что она была ответом на требования прогресса, чем-то вроде необходимого условия для установления торговых и дипломатических отношений с США и Европой, ведь «Юнайтед фрут компани» не только выращивала бананы. Компания также должна была построить железные дороги и порт, чтобы связать страну с самой собой и со всем миром. Крайнее воодушевление помешало осознать, что концессии, которые государство передавало янки, – железная дорога, порт, телеграфные линии и огромные посевные площади, – были несоразмерными. Прошло почти два десятилетия, прежде чем стало ясно, что этот десаррольистский фантазм был не кратчайшим путем к модерности, а совсем наоборот, ловушкой, привязавшей внутреннюю политику Гватемалы к коммерческим интересам США. Генри Льюис Стимсон, государственный секретарь при президенте Гувере и один из организаторов американской интервенции в Никарагуа, ясно дал это понять: «Центральная Америка осознала, что ни один режим не может оставаться у власти без нашего согласия»[391]. Страшнее всего в этом заявлении был не цинизм, а то, что оно было совершенно истинно.

Пришедшие к власти в 1945 году гватемальские демократы, сначала Хуан Хосе Аревало, а затем Хакобо Арбенс, тоже это понимали, и именно поэтому оба отказались от любых революционных преобразований. Оба президента проводили реформы, направленные на защиту рабочих и ограничение невероятных привилегий «Юнайтед фрут компани». Чего они не могли предвидеть, так это того, что эта самая компания, или «спрут», как ее называли, возьмется исказить, если не демонизировать образы Аревало и Арбенса до такой степени, что последний предстал перед общественностью полноценным коммунистом с хвостом и рогами, кастрочавистом avant la lettre[392]. Хотя ЦРУ сыграло важную роль в этой истории, не его агенты первыми привлекли внимание к мнимой угрозе коммунизма в Гватемале. Ответственным за это был персонаж, не имевший к Гватемале никакого отношения, – публицист, изобретатель концепции связей с общественностью Эдвард Бернейс, которого «спрут» нанял, чтобы улучшить ухудшавшийся имидж компании. Его действия в Гватемале показали, как легко манипулировать серьезной прессой, заставляя ее работать на ложь.

Значительную часть сил Бернейс направил на то, чтобы убедить массы в том, что компания продвигает демократические и либеральные ценности в банановых республиках, охваченных коммунистическими настроениями. Используя навыки пиара, он убедил крупнейшие англосаксонские газеты отправить корреспондентов в Гватемалу для расследования выдуманного коммунистического заговора, во главе которого якобы стоял сначала президент Аревало, а затем – президент Арбенс. Бернейс лично следил за тем, чтобы собранная информация подтверждала его лживую гипотезу. Уже в 1950 году газета «Геральд трибьюн» опубликовала серию статей под заголовком «Коммунизм в Карибском бассейне». Еще до прихода Арбенса к власти журналисты уже говорили о коммунистах в Гватемале, а к 1954 году общественное мнение было убеждено в том, что новый президент кооптирован СССР. Один из ведущих журналистов «Нью-Йорк таймс» Тэд Шульц дошел до того, что заявил, что советский блок ведет себя так, «будто он уже завоевал плацдарм в Латинской Америке»[393]. И хотя верно, что гватемальские коммунисты имели определенное влияние на Арбенса и тем более на его жену, сальвадорку Марию Кристину Виланову, делать из этих связей вывод, что Гватемала – страна, где Хорхе Убико по примеру своего сальвадорского соседа посадил все руководство Коммунистической партии и расстрелял одного из ее членов, гондурасца Хуана Пабло Уэйнрайта, – была во власти коммунистов, значило предаваться фантазиям.

Но это не имело никакого значения. Гватемала, озаряемая светом красной тревоги, стала обязательным местом паломничества для иностранных журналистов. Бернейс организовывал для корреспондентов туры по стране, чтобы они увидели то, что хотела показать им «Юнайтед фрут компани». На средства компании он издавал информационный бюллетень с якобы эксклюзивной информацией. Он распространялся среди избранной группы журналистов, способных формировать североамериканское общественное мнение. Бернейс знал о нем все. Не помогло и то, что Аревало запретил международные политические организации – то есть коммунизм, – и то, что и он, и Арбенс склонялись к политической и экономической системе США. Гватемальские реформаторы уже были обречены. Достаточно было Арбенсу попытаться отменить некоторые концессии «Юнайтед фрут компани» в своей стране, чтобы стать в прессе тропическим Лениным. Янки не беспокоились, когда в 1952 году MNR перевернуло вверх дном Боливию, национализируя, огосударствляя и экспроприируя собственность, но достаточно было Арбенсу издать в том же году декрет № 900 об аграрной реформе, который вносил некоторую рациональность в хаотичную, не облагаемую налогами земельную концессию транснациональной фруктовой компании, чтобы он стал угрозой для демократии на всем континенте.

Его конец уже был предрешен; оставалось только, чтобы ту же мантру, которую пропагандировал пиарщик, начали повторять правительственные чиновники, и для этого у «спрута» был подходящий человек – лоббист, который ранее служил послом и чье неуклюжее вмешательство в аргентинскую политику проложило путь к президентству Перона: вечно неуместный Спруйл Брейден. Именно он взял на себя смелость предупредить власти предержащие о распространении по континенту коммунистической угрозы, как раньше он предупреждал об угрозе фашистской. «С огнем надо бороться огнем!»[394] – заявил, даже выкрикнул он на симпозиуме, организованном Дартмутским колледжем в 1953 году. Он бросал вызов Эйзенхауэру, заставляя того что-то предпринимать, а не стоять в стороне, а вскоре к его голосу присоединился государственный секретарь и акционер «Юнайтед фрут компани» Джон Фостер Даллес. С этого момента ЦРУ было начеку, ожидая приказа об интервенции в Гватемалу.

И приказ, конечно же, поступил. ЦРУ профинансировало и обучило группу из четырех или пяти сотен базировавшихся в Гондурасе наемников во главе с полковником Карлосом Кастильо Армасом, которые пересекли гватемальскую границу 18 июня 1954 года. После первых обстрелов силами Армаса один молодой авантюрист, приехавший в Гватемалу из-за слухов о реформах Арбенса, бросился записываться в коммунистическое ополчение. Для Че Гевары это был первый опыт вооруженной борьбы. Молодой врач отправился в свое второе латиноамериканское путешествие в поисках политического сознания и через некоторое время, к своему удивлению, нашел его в Гватемале. Во время учебы в Буэнос-Айресе Гевара так и не понял, был он перонистом или нет – возможно, потому, что этот вопрос не имел для него значения. Однако в путешествии, особенно в Центральной Америке, он, казалось, нашел свою судьбу. Оттуда он написал тете откровенное письмо: «Я буду совершенствоваться и добьюсь того,