революционного. Империализм или любая другая ветряная мельница становилась поводом для убийства, и уже не убийства янки, которые лишь недоуменно наблюдали, как с их именем на устах, чтобы покончить с ними, чтобы устранить их влияние на мир, мы, латиноамериканцы, убивали и уничтожали друг друга.

По сути, началось абсурдное самозаклание тысяч молодых людей по всему континенту. Кубинская революция и ее решительная попытка вызвать антиимпериалистические восстания в соседних – демократических или диктаторских – государствах ознаменовали начало новой эры для Латинской Америки.

Каракас, 1959: революция или демократия?

Ромуло Бетанкур во второй раз занял президентский пост 13 февраля 1959 года, всего через месяц с небольшим после того, как на Кубе к власти пришли люди Фиделя Кастро. Это временное совпадение определило их судьбы, натравив друг на друга и превратив в конечном итоге в символы двух совершенно разных вариантов развития Латинской Америки: постоянной революции по коммунистическому образцу и институционализации демократии. Напряжение, обреченное превратиться в вечную ненависть, вышло на поверхность во время визита Кастро в Каракас 23 января 1959 года. Это была первая официальная международная поездка герильеро после триумфа революции, и не случайно местом его назначения стала богатая Венесуэла. Кастро ехал не поддерживать недавно восстановленную демократию, а просить у Бетанкура экономической помощи: триста миллионов долларов или (как пишет историк Джонатан К. Браун) их эквивалент в виде нефти, чтобы покрыть расходы на революцию. В публичной речи перед огромной массой приветствовавших его разгоряченных молодых людей Кастро упомянул «огромную и великую моральную поддержку», которую народ Венесуэлы оказал революции. Но он также предупредил, что моральной поддержки уже недостаточно: ему нужна поддержка экономическая, а Венесуэла, хотя в данный момент дела у нее идут не очень хорошо, является нефтяной державой. Революционер добавил еще кое-что, что, должно быть, совсем не понравилось Бетанкуру: «Если Венесуэла снова окажется под сапогом тирана, рассчитывайте на кубинцев»[401]; затем он указал на гору Авила и сказал, что с такими вершинами в Венесуэле никто никогда больше не потеряет свободу.

Не это ожидал услышать от Фиделя Кастро новоиспеченный демократический президент. Какова истинная цель его слов? Была ли это угроза? Подстрекательство молодежи? С этого момента Бетанкур хотел отстраниться от Кастро как можно дальше и, конечно же, не позволил ему рассчитывать на венесуэльскую нефть, несмотря даже на то, что так заработал себе неприятного врага. Ни копейки, дорогой товарищ. Бетанкуру удалось избежать ловушки и шантажа Кастро, но молодежи – нет, она попала под его очарование. Рядом с великим героем-антиимпериалистом президент-демократ выглядел тускло и скромно; кроме того, молодые люди не забыли, что в инаугурационной речи Бетанкур заявил, что политическая философия коммунизма не вписывается в демократическую структуру венесуэльского государства. Мало того, он хотел нормализовать отношения с США – необоснованная уступка империализму и буржуазии. Кастро издалека подмигивал молодым радикалам, и его слова побудили их отделиться от Демократического действия и основать в апреле 1960 года Революционное левое движение (MIR). Эта левая прокубинская фракция проходила обучение на Кубе, пропагандировала городскую герилью, а в 1963 году объединилась с Коммунистической партией и основала Вооруженные силы национального освобождения. Теперь у Бетанкура имелись причины не доверять Кастро в той же мере, что и другим диктаторам региона. Он оказался под перекрестным огнем: 24 июня 1960 года Трухильо попытался убить его с помощью бомбы, а Кастро в конце концов поддержал молодых людей, которые захотели свергнуть его революционным путем. Ни первому, ни вторым не удалось сорвать его проект, но с тех пор Венесуэла находилась в осаде одновременно и левого, и правого радикализма, пока совсем не сдалась.

Гавана, 1959: революция в культуре

Новое общество требовало не только новой политики и новых лидеров, но и новой культуры. Необходимо было порвать с прошлым: так считали писатели и интеллектуалы, которые были попутчиками или участниками революции. Начинался новый мир, и для его построения необходимо было создать культуру, которая отражала бы революционный дух и высокие устремления борьбы. Это хорошо понимали Карлос Франки, Гильермо Кабрера Инфанте и Пабло Армандо Фернандес, основатели и редакторы «Лунес» – культурного приложения к «Революсьон», новостному органу «Движения 26 июля». Идею придумал Франки, а Фернандес и Кабрера Инфанте воплотили ее в жизнь: платформа для распространения идей, эстетических и литературных тезисов, которые помогут создать революционное общество, соответствующее новым мировым эстетическим течениям и экспериментам. Тогда приложение было еще далеко от строгой идеологии и тем более от сталинистской ригидности. Ни Франки, ни Кабрера Инфанте не были коммунистами. Первый считал, что цель революции – изменить жизнь, что было очень характерно для авангарда, и поэтому полагал, что новые писатели должны обращаться к политическим, социальным и экономическим проявлениям своего общества и своего времени. В первой редакционной статье «Лунес» они заявили, что революция разрушила все преграды, которые мешали интеллектуалу, писателю и художнику интегрироваться в национальную жизнь. Больше не нужны герметичные и малопонятные поэты, укрывшиеся в башнях из слоновой кости. Поэты должны быть модерными, что предполагало не одно отцеубийство. Как вспоминал Кабрера Инфанте, они не возражали против «ликвидации» писателей прошлого, даже самого заметного из них – Лесамы Лимы, – и всего движения журнала «Орихенес». Эберто Падилья, писатель нового поколения, даже опубликовал статью о том, что журнал «Орихенес» был «примером нашего дурного вкуса, доказательством нашего невежества, свидетельством нашей литературной колониальности и нашего рабского преклонения перед старыми литературными формами»[402]. Пока возводились первые стены нового мира, можно было отбросить все старое.

«Лунес» не только критиковал барочные излишества Лесамы, но и проявлял враждебность к кубинским коммунистам и их убогим взглядам на искусство. Разве могли его издатели предположить, что 16 апреля 1961 года, когда янки высадятся на Плайя-Хирон, Кастро обратится к социалистическому блоку? С этого дня судьба писателей, понимавших свою деятельность как область искусства, а не пропаганды, была решена. Издатели «Лунес» оказались заподозрены в спонсировании съемки шестнадцатиминутного документального фильма «P. M.», снятого режиссерами Сабой Кабрерой Инфанте и Орландо Хименес-Леалем. Это был эксперимент в жанре свободного кино, путешествие по ночной жизни Гаваны. Главными составляющими фильма, не имевшего определенного сюжета, были музыка, пьянство, ночная жизнь и наслаждение – элементы, которые вполне соответствовали культурной революции, подобной той, которую проводило поколение битников в США, но безнравственной и пагубной со всех точек зрения для сталинистских бюрократов. Именно поэтому фильм восхитил новых интеллектуалов и оскорбил коммунистов. Пьяные и похотливые люмпены – образ не революционный, по крайней мере не тот, который хотели донести Гевара и Кастро.

Правила менялись. Искусство больше не было пространством экспериментов и исследований – оно стало свидетельством верности революции. Кастро подробно объяснил это 30 июня 1961 года в речи «Слова к интеллектуалам». Если писатели беспокоятся, что революция