А землей проще было управлять через государственные кооперативы, чем путем создания нового класса мелких крестьян-землевладельцев, как это сделали боливийцы. Кроме того, помеху представляла независимость Национального банка. Не говоря уже о судебной системе, которая выносила не те приговоры, которые Кастро считал справедливыми и необходимыми. Желания лидера постепенно превращались в действия правительства, а тех, кто осмеливался их критиковать, объявляли врагами народа и арестовывали. Среди них были Убер Матос и, возможно, Камило Сьенфуэгос, чье исчезновение в октябре 1959 года, вскоре после ареста Матоса, стало поводом для бесконечных подозрений. Но верно и то, что США в значительной степени способствовали тому, что Кастро предал идеалы, за которые латиноамериканские интеллектуалы держались со времен Испано-американской войны. Великая держава легко могла направить революцию в другое русло. Проявив немного дипломатии, она могла бы добиться сближения, которое легитимировало бы идеи Марти и национализм Кастро, и, возможно, нейтрализовало бы наиболее радикальные группы революционеров. Вместо этого США повторили гватемальскую ошибку. В середине апреля 1961 года чиновники администрации Кеннеди одобрили военную интервенцию – знаменитое вторжение в залив Свиней, которое подтвердило все опасения Че Гевары. Великолепные в самых различных делах, североамериканцы, как только дело доходило до действий в Латинской Америке, демонстрировали запредельную некомпетентность. После нападения, когда стихли пулеметные очереди, янки пришлось столкнуться с двумя новыми реалиями. Они потерпели поражение и породили чудовище. Ибо именно во время этого столкновения, когда на Плайя-Хирон гибли бойцы, Кастро сделал выдающееся публичное заявление: он сказал, что Кубинская революция – это революция социалистическая. Так и случилось: ветряная мельница превратилась в настоящего великана. В нескольких километрах от Майами появился плацдарм коммунизма, который янки так старались разглядеть в Гватемале Хакобо Арбенса, но на этот раз он был настоящим. С этого момента в Латинской Америке все изменилось. Освободительный национализм приобретал марксистские оттенки. Героический и реваншистский пример Кубы затмил модель тихой Коста-Рики, предлагавшей свободу, благополучие и мир. И теперь у молодых идеалистов, националистов, авангардистов, левых, антиимпериалистов и авантюристов появился новый жизненный выбор. Они могли повторить пример Че и Кастро: найти несколько винтовок, уйти в горы и освободить свою страну от диктатора или, во всяком случае, от буржуазно-капиталистической системы, которая отныне будет считаться чем-то столь же гнусным, как и диктатура. Если с 1920 по 1945 год главной угрозой демократии в Латинской Америке был фашизм, то с 1959 года ею будет коммунизм. Начинался новый цикл. Новые иллюзии, новые противостояния, новые восстания…

И все те же утопизм и насилие.

Третья часть

1960–2022

Бред гордыни: революции, диктатуры и латиноамериканизация Запада

Тебя нет.

Ты лишь бред неуемной гордыни.

Рафаэль Каденас, «Провал»

Гавана, 1959: конец интеллектуального этапа и начало этапа идеологического

Этот долгий путь, полный экзальтации и творчества, художественного и политического морока, в конце концов привел нас туда, откуда мы начинали: на Кубу. Мы все еще на этом – американистском или мундоновистском – этапе истории; на этапе нуэстроамериканизма, который объединил правых и левых интеллектуалов для защиты континента. Прошло шестьдесят четыре года, за которые случилось многое: одна война за независимость, два империалистических вторжения, диктатуры, коррумпированные демократии, восстания, заговоры, литературные авангарды – пока подвиг Хосе Марти не получил наконец достойного завершения в революции Фиделя Кастро. То, чего не смог добиться Сандино, осуществил молодой адвокат. Куба присоединилась к числу стран, в которых победили национально-народные революции. Да, мы были на том этапе истории, когда ни одна успешная революция – за исключением очень короткой революции Мармадуке Грове в Чили – не претендовала на звание социалистической или коммунистической. Все они были националистическими и антиимпериалистическими. Некоторые были правыми, другие левыми; но ни одна не была интернационалистской. Кубинская революция плыла по тем же волнам, двигалась чисто американскими интеллектуальными течениями – модернизмом, ариэлизмом, университетским реформизмом, индоамериканизмом, – но не коммунизмом.

И вскоре они победили, изгнали Батисту, взяли Кубу под контроль. Карибский легион получил новую базу, с которой можно было успешнее бороться с диктатурами. Таков был приоритет исторического момента, Карибы и Центральная Америка были почти одной страной, а Куба представляла собой лишь одну из остановок в более масштабной борьбе за освобождение американского моря. Логично, что на остров стекались революционеры из всех соседних стран, происходила миграция населения: сторонники Батисты и те, кто пострадал от экспроприаций Кастро, уезжали в Доминиканскую Республику и Майами; а доминиканские, никарагуанские и панамские оппозиционеры ехали на Кубу. На этом этапе истории речь шла о том, чтобы освободить все Карибы при помощи новых революционных экспедиций.

Первая из них отправилась в апреле 1959 года в Панаму, где у холма Туте совсем недавно взяло в руки оружие Движение революционного действия, начавшее партизанскую борьбу по примеру кубинских барбудос. «Это была моя родина, принадлежащая гринго, / Олигархам и казармам, / Несчастная всеобщая мать, бродячая побирушка»[396], – писал лидер группы, поэт и студент Полидоро Пинсон. Через два месяца выдвинулись новые экспедиции: одна – в Доминиканскую Республику, другая – на Гаити. Кроме того, в июне два революционера, которые впоследствии стали знаменитыми герильерос, – Томас Борхе и Карлос Фонсека – отправились освобождать Никарагуа. Все четыре экспедиции провалились в первые же несколько дней, показав, что успех Кастро навсегда аннулировал эффективность десанта. Ни один диктатор или правитель уже не собирался легкомысленно относиться к высадке на его берега горстки революционеров, какой бы самоотверженной ни казалась их авантюра, – по прибытии их тут же ждал безжалостный разгром.

В июне или июле 1959 года, после провала этих экспедиций и начала аграрной реформы и кампаний по развитию здравоохранения и борьбе с неграмотностью, отличных от тех, которые проводились в рамках Мексиканской революции, режим Кастро начал все более радикализироваться. Временное правительство под руководством либерала и демократа Мануэля Уррутии стало испытывать давление со стороны партизанского вождя. Авторитаризм был неизменным атрибутом всех латиноамериканских революций, и эта не стала исключением: было очевидно, что под защитой народной молвы о своих героических подвигах Кастро чувствовал себя неуязвимым, и оставалось только надеяться, что чутье его не обманет. Уррутия уже понял, что ему суждено стать декоративной фигурой, полезной для того, чтобы США признали новое кубинское правительство, и только. Его идеи разбивались о коммунистическую стену, выстроенную в Ла-Кабанье (шефство над ней уже взял Гевара), и о ярость Рауля Кастро. Он хотел уйти в отставку, но сделать этого ему не позволяли. Он стал, как сказал Убер Матос, заложником, манекеном: демократическим и либеральным фасадом, скрывавшим от мира подозрительные движения братьев Кастро. Когда он наконец решился настоять на отставке, Фидель Кастро ответил на это спектаклем, достойным Хуана Доминго Перона. 17 июля он объявил прессе, что покидает