молодых людей 1960-х годов, смерть за идеал была способом придать смысл существованию. «Свободные или мученики», – позже говорил Кастро перед кубинскими эмигрантами в США, когда искал финансирование для десанта, что свергнет Батисту. Гораздо сильнее, чем марксистская неумолимость хода истории, в Кастро звучал идеализм модернистских поэтов. Как и они, как и Марти, Кастро говорил о духовных ценностях, но никогда – об историческом материализме или угнетенных классах. У него была та же миссия, что и у его кумира: освободить Кубу от диктатуры, пуповиной связанной с империей зла. Только теперь уже не с Испанией, а с США.

В отличие от брата Рауля, который состоял в коммунистических молодежных организациях с 1953 года, Кастро находился под влиянием Эдуардо Чибаса, основателя Партии кубинского народа (или Ортодоксальной партии), и был гораздо ближе к интеллектуалам вроде Айя де ла Торре, чем к Мариатеги. Чибас вел крестовый поход против политической коррупции и исповедовал яростный антиимпериализм в сочетании с народным национализмом и реформизмом с социалистическими нотками. В совокупности все эти элементы давали своего рода социал-демократию: очередной поворот в политических программах левых ариэлистов. Да, Кастро читал «Государство и революцию» Ленина, призывающую к революционным действиям против буржуазного государства, но в то время он был далек от коммунизма. Кроме того, Кастро верил в институты, и доказательством тому служит то, что его первая попытка свергнуть Батисту опиралась не на насилие, а на законные средства. В конце концов, он был юристом, который знал закон и мог (что он и сделал) обратиться в Верховный суд, чтобы осудить беспардонное нарушение диктатором принятой им же самим Конституции 1940 года в результате переворота в 1952-м.

Неудача в суде ничуть его не обескуражила. Напротив, именно тогда он спланировал нападение на символ военной мощи Батисты – казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба. По мнению Кастро, их захват должен был подтолкнуть к восстанию все общество. Для этой бесстрашной акции он связался с членами партии Чибаса – разумеется, не с коммунистами из Народно-социалистической партии, поскольку в 1940–1944 годах они делили власть с Батистой и доверять можно было только тем, кто был проникнут теми же националистическими убеждениями, что и сам Кастро. 24 июня 1953 года он собрал их на специально арендованной ферме в окрестностях Сантьяго. Через два дня, воспользовавшись карнавалом, они под покровом ночи отправились на позиции. То был единственный раз, когда удача оказалась не на стороне Кастро. Одна часть отряда осталась у городской черты, ожидая так и не поступившего сигнала, а его эскадрон неожиданно столкнулся с военным патрулем. Им ничего не оставалось, кроме как открыть огонь, сорвав эффект неожиданности и преимущество, которое он мог бы им дать. К тому же резервный отряд, который должен был прийти на помощь, сбился с пути и не прибыл вовремя. Видя, что поражение неминуемо, руководитель штурма был вынужден прервать операцию. Около шестидесяти революционеров были схвачены, подвергнуты пыткам – им выкалывали глаза, отрезали яички – и убиты. Кастро удалось укрыться в Сьерра-Маэстре и провести там несколько мучительных дней, наполненных жаждой, голодом и бессонницей; но затем и он попал в руки армии. Его не казнили там же, в горах, вдали от посторонних глаз, только благодаря общественному давлению со стороны церкви, которая, конечно же, видела в Кастро не атеиста и коммуниста, а кубинского патриота, верного свободе и демократии.

Именно такой образ демократа создал Кастро в ходе судебного процесса, на котором ему грозил двадцатишестилетний срок. Удивительно, что в истории Латинской Америки, полной кровавых и неожиданных происшествий, судебный процесс смог стать столь выдающейся вехой. Однако он ею стал, потому что молодой революционер устроил незабываемое представление. Словно герой голливудского фильма, он прибегнул к самозащите, продемонстрировав поистине марафонскую выносливость оратора. За четыре часа, которые потребовались ему для изложения своей позиции, он использовал аргументы, которые не имели ничего общего с революционными или марксистскими требованиями. Напротив, то была речь патриота, который хотел восстановить демократию, опороченную в 1952 году переворотом Батисты. Взывая к мудрости судей, он оправдывал нападение тем, что оно было совершено во имя Кубы и Хосе Марти. Он сказал, что настоящим вдохновителем восстания был именно поэт, которого уже более полувека не было в живых. Кастро стремился доказать, что правительство Батисты было незаконным и что штурм казарм Монкада был предпринят только для того, чтобы восстановить Конституцию 1940 года. Во время судебного процесса он указывал, что, если правительство хочет именовать себя демократическим, учредительная и законодательная власть не могут находиться в одних руках. Он говорил о разделении властей, цитировал Монтескье, ссылался на право на восстание как способ противостояния деспотизму. В то же время он представлял себя политиком с далекоидущими идеями по развитию Кубы. Он наметил план, включавший в себя всевозможные реформы. Он выступал за предоставление земли в собственность тем, кто ее обрабатывал; за то, чтобы рабочие и служащие получали минимум 30 % прибыли компаний; за конфискацию незаконно нажитого имущества коррупционеров из правительств Рамона Грау Сан-Мартина и Карлоса Прио Сокарраса; за аграрную реформу и реформу образования; за национализацию электрических и телефонных сетей. То была амбициозная программа, но отнюдь не коммунистическая. Любое националистическое правительство на континенте, левое или правое, от мексиканских приистов до Перона, от MNR до АПРА, отнеслось бы к его идеям с симпатией.

Переписанная, исправленная и опубликованная в 1954 году под оптимистичным названием «История меня оправдает», защитная речь Кастро стала первым политическим манифестом кубинского революционера. Время показало, что история действительно оказалась благосклонна к организатору штурма казарм Монкада, но не столь благосклонна к политическому лидеру, предавшему прежние идеи и требования, придя к власти. Впрочем, до этого было еще далеко. Сначала Кастро предстояло два года отсидеть в тюрьме, прежде чем общественное давление не вынудило Батисту объявить амнистию ему и другим заключенным. Месяц спустя, 12 июня 1955 года, Кастро создал подпольную группу «Движение 26 июля» и отправился в изгнание в Мексику, чтобы подготовить следующий шаг. Там он не только искал ресурсы для подпольного мероприятия, которое свергло того, кто его помиловал; он также встретил свою партнершу по танцам, которая сопровождала его на протяжении всего оставшегося пути.

Шаг второй: переворот против Хакобо Арбенса и политизация Че Гевары

Пока Хосе Фигерес громил коста-риканских кальдеронистов, а Кастро планировал свержение Батисты, в Гватемале, казалось, наконец-то пускала корни демократия. Трудно представить менее подходящую для этого почву: со времен Мануэля Эстрады Кабреры, то есть с 1898 года, когда началась вся эта история, власть переходила от диктатора к диктатору, как эстафетная палочка. Хорхе Убико, который обосновался в правительственном дворце так же прочно, как и Эстрада Кабрера, пал в 1944 году благодаря спровоцированной США волне демократизации. Началась «демократическая весна», и на протяжении десятилетия Гватемала шла по пути Коста-Рики. Но произошло нечто неожиданное: те самые