пост премьер-министра из-за разногласий в правительстве. Эффект от этого заявления был ожидаемым: взрыв, всеобщая наэлектризованность, толпы кубинцев на улицах требовали отставки другого человека, Уррутии, ведь Кастро неприкосновенен. Он был революцией, а революция не могла предать саму себя, ее могли предать только такие враги народа, как Уррутия, на которого теперь обратилась вся ненависть масс. У президента, жизнь которого оказалась в опасности, не было другого выхода, кроме как просить убежища в венесуэльском посольстве. Все его правительство раскололось. Кастро, поддерживаемый массами, знал, что у него достаточно легитимности, чтобы делать с революцией все, что он пожелает. Другие либералы, занимавшие министерские и прочие важные посты, пали и были заменены на коммунистов. Дело приняло серьезный оборот. Недовольные влиянием коммунистов члены «Движения 26 июля», даже такие герои революции, как Карлос Франки и Убер Матос, оказались в шатком положении.

На Кубе начинался новый, знакомый нам этап истории, в котором старые американистские темы пропускались через новую призму. Революция, национализм, латиноамериканизм и антиимпериализм, которые раньше были общим делом правых и левых, теперь перешли к левым, левым радикальным, даже близким к коммунизму, в то время как демократия исчезла из списка их идеалов и превратилась в квинтэссенцию буржуазного и империалистического духа. До этого оставалось еще несколько лет, но такова была идеологическая судьба революции. Что касается практических перемен в революционной борьбе, то, увидев, как молодых идеалистов, высаживавшихся на враждебных берегах, поглощала все та же химера, Кастро перестал планировать новые карибские экспедиции. В его голове зародилась другая идея: Куба больше не будет стартовой площадкой – она станет тренировочным лагерем. Отныне молодые люди со всего континента смогут тайно приезжать на Кубу для идеологической и военной подготовки, после которой вернутся домой опытными бойцами. Куба должна стать костром, который разнесет искры революции по всей Латинской Америке, по крайней мере по тем странам, которые, как Венесуэла, относились к ней с подозрением или осмеливались критиковать ее на международных площадках. Революцию нужно довести до логического завершения. Именно об этом говорил Кастро, заявляя, что у революции нет конца. Если в 1900 году правые (испанисты и католики) убеждали молодежь, что судьба Латинской Америки – не саксонская демократия, а правление возвышенных элит, то, что Гарсиа Кальдерон называл «латинской демократией» и идеальный пример чего являл собой Парагвай доктора Франсии; то с 1963 года уже геваристские левые обесценивали демократию и выступали за революцию под руководством партизанской элиты. Элиты вдохновенной и возвышенной, авторитарной и антидемократической. Мы двигались, но оставались на месте. В книге «Вскрытые вены Латинской Америки» Эдуардо Галеано тоже хвалил Парагвай доктора Франсии, «самую прогрессивную страну Латинской Америки», по его выражению, за то, что она замкнулась в себе и строила «свое будущее без иностранных капиталовложений, без займов английских банков и не прося благословения у жрецов свободной торговли»[397]. С 1960-х годов притязания правых реакционеров начала столетия канализировали левые прогрессисты. Парадокс – да, бред – конечно; такова Латинская Америка.

Гавана, 1960: Че Гевара обновляет старую веру

Ровно шестьдесят лет спустя после публикации «Ариэля» Родо Че Гевара предложил латиноамериканской молодежи текст, достойный занять его место в ее утопических фантазиях: «Партизанская война». Это был не теоретический или философский трактат, а руководство, почти практическое пособие, в котором просматривались элементы идеализма, страстного латиноамериканизма и недоверия к США. Его цель уже не сводилась, как у Родо, к тому, чтобы установить санитарный кордон против англосаксонского утилитаризма и эгалитаризма; он стремился показать конкретные шаги, которые помогут искоренить силы угнетения. Кроме того, он не ставил перед собой задачу реформировать или обновить латинский дух. Скорее он хотел создать нового человека, существо более благородное и чистое, – герильеро. Если Родо говорил, что нужно «ждать реальности желаемого идеала с новой верой, с упорным и трогательным безумием»[398], то Гевара писал, что нужно быть готовым «умереть, но умереть не во имя защиты какого-то идеала, а за то, чтобы своей смертью претворить этот идеал в действительность»[399]. Родо говорил о «сражениях за дело духа», о мужественной энергии молодежи, о ее активной роли «обновления и завоевания»; Гевара описывал герильеро как вооруженный авангард народа, как аскета, как человека морально более высокого, имеющего право убивать врага. Книга Гевары не только объясняла, почему нужно восстать, но и рассказывала, как восставать, раскрывая стратегию и тактику ведения боя, показывая, как должен быть организован герильеро, как планировать засаду, как организовывать снабжение, что носить в рюкзаке, как поддерживать дисциплину отряда… то есть все. Его книга не допускала никаких отговорок. Прочитав «Партизанскую войну», сторонники антиимпериализма и социальной справедливости оказывались перед серьезной дилеммой: на чьей они стороне – угнетенных или угнетателей? Геваризм, новая доктрина или жизненная позиция, возникшая в Сьерра-Маэстре и обретшая законченную форму в этой книге, лишал оснований любые возражения или теоретические оправдания бюрократов из компартий. Не спасся от выволочки даже Маркс. Нет, ждать условий для революции не нужно – их может создать партизанский очаг; нет, революция не требует участия городского пролетариата – в слаборазвитых странах главным актором восстаний должно быть крестьянство; нет, не нужно бояться профессиональных армий – народные силы могут их громить. Короче говоря, не оставалось никаких оправданий, чтобы не участвовать в авантюрах, в восстаниях, в создании условий для формирования нового общества. Партизанский очаг оказался волшебной формулой, с помощью которой справедливую революцию можно было разжечь в слаборазвитых странах.

В книге 1960 года Гевара выдвинул одно условие, от которого позже, в 1963-м, отказался. Партизанская война, по его словам, может быть успешной лишь в обществе под властью тирана. Президент, избранный всенародным голосованием, имеет право реализовать все возможности гражданской борьбы. Однако три года спустя Гевара совершил сальто мортале, результатом которого стала радикализация его мышления и предательство идеалов Карибского легиона. В книге «Партизанская война: метод» он пересмотрел некоторые из своих идей 1960 года и пришел к выводу, что буржуазная законность – это фасад, который скрывает диктаторский порядок, навязанный правящими классами. Гевара имплицитно утверждал, что между демократией Бетанкура и тиранией Сомосы нет никакой разницы. Бороться нужно и с тем и с другим, и против обоих законно применять оружие. «Мы не должны бояться насилия – насилие является повивальной бабкой нового общества»[400], – писал он и тем самым делал работу священников-фашистов наподобие аргентинца Хулио Мейнвьеля. Теперь не они легитимировали насилие, а такие аскетичные герильерос, как Гевара: два этих совершенно разных лика вдохновлялись одним и тем же фанатичным и стремящимся к очищению сердцем. Следуя по этому пути огня, идеалов и крови, молодежь Латинской Америки уже не соблазнялась фашистским насилием, но сдавалась на милость насилия