Течо де ла Бальена» хотела его делегитимировать, опорочить, разрушить его образ, постоянно надеясь, что на горизонте вот-вот замаячит марксистско-ленинская революция.

Но вооруженная революция так и не пришла, а художественное восстание сошло на нет к 1967 году. В тот год герилью покинул Теодоро Петкофф, один из самых влиятельных ее лидеров, а вскоре художники последовали его примеру и разоружились, чтобы войти в культурные учреждения и получить национальные литературные премии. После того как они отказались от восстания, Бетанкур мог спать спокойно. Венесуэльская демократия вошла в 1970-е годы без видимых врагов, став единственной демократией, которая в силу своего процветания могла приютить сотни политических эмигрантов из военных диктатур по всему континенту; оазисом стабильности, опровергавшим теории Гарсиа Кальдерона. Только демократии, никак не диктатуры могли сдерживать анархию и хаос.

Буэнос-Айрес, 1962: падение Артуро Фрондиси и слияние перонизма с кастризмом

В Аргентине подрывная деятельность тоже началась очень рано, и началась по двум причинам: потому что после свержения Перона в 1955 году остались активные очаги сопротивления, предвестники вооруженных отрядов, вдохновленные прокламациями главного перонистского националиста, Джона Уильяма Кука, и благодаря чрезвычайному влиянию Че на его соотечественников. В том, что Перону и Че, двум персонажам с такой разной (и ошибочной) политикой, суждено было в равной степени вдохновить новых аргентинских революционеров, кроется огромный парадокс. Если бы они совпали во времени и пространстве, то, скорее всего, стали заклятыми врагами, но все же тогда, в 1960 году, когда Перон прятался в фашистоидной Доминиканской Республике Трухильо, а Гевара правил Кубой, чудотворный фантазмоамериканский синкретизм свел их в одной и той же фантазии. Кук и новое поколение перонистов были убеждены, что перонизм и геваризм соединятся, и первым признаком того, что эта мечта может осуществиться, стала фракция молодых перонистов в Тукумане, «Команда 17 октября», которая сделала шаг к вооруженной борьбе по образцу Кастро.

Они называли себя утурунко, «люди-тигры», хотя официально их организация называлась Армия национального освобождения – Перонистское освободительное движение. Предприятие этих молодых людей, числом не более двадцати, было результатом заразного безумия. В 1959 году они напали на полицейский участок в Сальте, словно это были казармы Монкада на Кубе. Нападение увенчалось успехом, они поверили, что революция восторжествовала. С криками «Да здравствует Перон!» они вернулись в Тукуман, чтобы спрятаться в лесу. Но там они обнаружили, что партизанская жизнь так же тяжела и скучна, как жизнь утопического анархиста. Они не нашли ни еды, ни крова. Они худели килограммами, мокли и слабли под дождями, и через несколько месяцев они вернулись домой. Те, кто не попал в тюрьму, были вынуждены бежать в Боливию. Это был конец утурунко, но только самое начало перонистских восстаний.

В 1960 году Кук и его жена, поэтесса Алисия Эгурен, отправились на Кубу, чтобы официально соединить идеи кастризма и перонизма. У них были аргументы, доказывавшие совместимость этих движений: оба выступали за национализм и антиимпериализм, оба взывали к народу, и не было во всей Аргентине большего врага янки, чем Перон. Возможно, Кук был прав; возможно, как тонкий наблюдатель, он понимал, что оба лидера не так уж и отличаются друг от друга. Хотя Перон искал убежища у Стресснера, Переса Хименеса, Трухильо и, наконец, Франко – представителей испаноязычного фашизма, – идеи его были схожи с идеями Кастро. Перон был сторонником третьей позиции, которая отдаляла Кубу и Аргентину как от СССР, так и от США и легитимировала стратегические союзы в зависимости от национальных интересов. Но это не все. Оба выступали за деколонизацию, отождествляли родину с народом и революцией, а колониализм – с олигархией. Они появились на том этапе истории, по ту ее сторону, где семя национализма могло прорасти в фашизм, американизм или популизм. Кроме того, Кук понимал, что то, что прежде отстаивали правые, теперь с большей эффективностью могли защищать левые. Матрица оставалась та же, ничего оригинального не было. Он был настолько настойчив и убедителен, что добился поразительных результатов: в 1962 году Кастро предложил Перону переехать на Кубу. Популистский каудильо, бежавший во франкистскую Испанию, счел эту идею бессмыслицей.

Хотя Перон не хотел иметь с Кастро никаких связей, их сблизили исторические обстоятельства. Демократия вернулась в Аргентину в 1958 году, когда на выборах победил Артуро Фрондиси. Его триумф стал возможен благодаря предвыборной поддержке перонистов, оказанной в обмен на одно условие: он легализует их партию. Как будто этого было недостаточно, чтобы насторожить военных, новый президент с едва прикрытым энтузиазмом отозвался о Кубинской революции. Кастро посетил Аргентину с официальным визитом, а Фрондиси настаивал на сохранении членства Кубы в ОАГ. Че даже тайно приехал в Аргентину из Уругвая, чтобы встретиться с ним, что вызвало небольшое политическое землетрясение. Внезапно у президента оказалось две уязвимости: союз с перонистами и пособничество кастристам. Военные выразили недовольство, и Фрондиси попытался исправить ситуацию, разорвав отношения с Кубой, но уже через месяц, в марте 1962 года, выборы в законодательный орган принесли победу перонистам – этого военные переварить уже не могли.

29 марта Фрондиси был свергнут, а результаты выборов – аннулированы. Хотя после запрета перонизма у власти остались гражданские, демократический процесс в Аргентине снова был прерван. Кастристы и перонисты вновь оказались оттеснены на обочину, где вскоре познакомились, объединились, зализали раны и сошлись в новых партизанских проектах. Журналист Хорхе Рикардо Масетти, создавший агентство «Пренса латина» и привлекший Гарсиа Маркеса к работе над репортажами о Кубе, решил применить на практике геваристскую теорию очага – и потерпел неудачу.

За время работы в новостном агентстве Гарсиа Маркес и Масетти на собственном опыте испытали напряженность, вызванную неожиданным поворотом Кастро к социализму. Оба безоговорочно поддерживали барбудос, но ни один из них не был коммунистом и не терпел конспиративных вертикальных методов сталинизма. Колумбиец мечтал о карибской и неформальной революции, без бюрократии и тирании, народной, вкусной и свободной от догматизма и непримиримости, – но тут пришли коммунисты и все испортили. В итоге Гарсиа Маркеса уволили с должности в нью-йоркском отделении «Пренса латина»; он распрощался с революцией и уехал в Мексику, чтобы стать публицистом и автором «Ста лет одиночества», – решение вполне удачное. Масетти, напротив, решил вернуться к сущности геваризма и основал Народную партизанскую армию.

История этого партизанского движения была анекдотичной и, прежде всего, трагичной, потому что из входивших в него тридцати с лишним человек многие, в том числе и Масетти, погибли: одни – из-за суровости жизни в лесу, другие – из-за суровости расстрелявших их товарищей, третьи – из-за суровости казнивших их военных. Это был абсурдный и жестокий эпизод, который тем не менее зажег искру того, что произошло позже, когда новое наступление перонистов подтолкнуло военных к очередному государственному перевороту. В 1966 году генерал Хуан Карлос Онгания избавился от гражданских и захватил власть, установив власть военных, которая при трех